Манкая (СИ)

Среднего роста, стройная. Даже подтянутая, спасибо Кириллу, который направил ее на йогу. Русые волосы необычного пшеничного оттенка: густые и волнистые. Очень яркие серые глаза. Черные брови и ресницы. Губы пухлые … Вот, их и можно было назвать манкими. Так, что, мужики из-за губ, да? Да, и не только. Что-то было в ее взгляде, в повороте головы, в плавных движениях рук и походке.
В краткий период свободы Юленька расцвела, чем обеспокоила соседей своих. Она задерживалась в институте, и редкий день приходила домой без провожатых. То пристанет кто на улице, то одногруппник сопроводит, то старый знакомец увяжется. Так вот и караулили соседи Юльчишку у подъезда, опасаясь за молодую девушку. Были, кстати, прецеденты! На этот случай командировали к выходу Артёма Заварзина, соседа с третьего этажа. Редкозапойного громилу, бывшего боевого офицера Российской Армии. Он, конечно, контуженный, но треснуть мог так, что незадачливый ухажер запросто валился «с копыток».
— Юля, ты слышишь меня, детка? — Ирина Леонидовна дергала Юльку за рукав дорогой, безразмерной куртки. — Я пошлю за тобой машину, а сама буду ждать тебя в раздевалке бассейна либо в кафетерии. Хорошо?
— Ой, нет. Что вы. Езжайте с шофером, я схвачу такси. Ириночка Леонидовна, честное слово, лишние хлопоты.
— Девочки, смотрите, какие сковороды, — Дора привлекла всеобщее внимание к переезду нового жильца, — Чистая медь. Стало быть, женат. Ну, или женщина есть. Просто так подобную посуду не покупают. Готовить будут. Экое счастье, а мы с Фирочкой испугались ночных дебошей. Помните, что тут творилась, когда в квартире Боря проживал?
Все «девочки» дружно закивали, позабыв про склоки, Кирилла и такси. Так было всегда. Жили-то дружно, одной семьей. И уютно им было в закрытом мирке бежевого дома и сквера при нём.
— Ви тут снова глаза протираете? — А вот и Яков Моисеевич, в дорогом пальто и мерлушковой шапке-пирожок, поднялся по лестнице. — Я вам вот где скажу, знаю я за того соседа. Не напрасно же Яша Гойцман есть тот, кто есть. Ви думаете я просто так смотрел в глазок, когда сюда приходил риелтор? Таки нет. Все вияснил, могу и вам передать. Дмитрий Алексеевич Широков. Ресторатор. Ярославский богатырь. Ну, судя по его ресторации, если и дурак, то неявный. А ви тут — женщина, женщина! Повар таки сам себе сможет мацу заварить и форшмак накрутить.
— Яша, так что же ты молчал? — Дора рассердилась. — Мы мандражируем, все в ожидании катастрофы. Напридумывали разного, а ты все уже знаешь.
— Дорочка, ви не трепыхайтесь. Пойдите творожников покушайте, сейчас самое время для них. Полдник. Ну, хорошего дня. А я таки пойду и выпью коньяку.
Сказал и не пошел никуда. Как же уйти, если вот он, нарисовался новый сосед. Поднялся по широкой лестнице и застыл ярославским богатырем посреди площадки второго этажа.
  
Глава 3
 
Широков оглядел странное собрание и понял, что это и есть те самые коренные москвичи, о которых он так много слышал от риелтора. Митя давно научился различать лоск показной и лоск натуральный. Тут все было натюрлихь. Неброско и очень дорого. Даже, антикварно.
Вот две старушки-пуделя (похожи очень!), с серьгами в старческих ушках стоимостью сопоставимой, пожалуй, с его квартирой и старинных настолько, что навевали они мысли о Екатерине Второй.
И гранд дама, красивая и ухоженная, выглядела так, словно не Жаклин Кеннеди была женой президента когда-то, а именно она, эта москвичка.
Кошерный гражданин, неброско отсвечивал часами, выполненными на ОЧЕНЬ редкий заказ.
А вот еще какая-то старушка. Куртка дорогая и модная, но огромная. И капюшон такой унылый. Сбился набок, и напомнил Мите о «Тихом Доне». Наталья, жена Григория, порезав себе шею, выглядела так же наверно. Скособочено, криво, уныло. Старушка ковырялась в огромной сумке, но поняв, что происходит нечто, подняла голову в своем дурацком капюшоне и посмотрела на него, на Митю.
Пожалуй, поторопился он с выводами. Никакой старушки под капюшоном не оказалось. А была там девушка… И дальше Митя, даже если сильно захотел, описать бы не смог.
 
Единственное, что сейчас было доступно парню, это отодрать взгляд от девушки-старушки и понять, как приветствовать роскошное собрание.
Думаете странная мысль? Вовсе нет. Рассыпаться в любезностях? Ну, честно говоря, не особенно и хотелось. Пройти мимо, кивнув? Неправильно. Митя не ждал от незнакомых людей ничего, но подумал о том, что когда и если у него появятся дети и будут бегать по этой вот роскошной лестнице, то было бы недурно, чтобы вот эти старушки, красотка, кошерный и девушка, улыбались им. А не делали неприятные лица, помня о неприятном их папаше.
Значит, нужно поздороваться и ничего из себя не корёжить. Мама в таких случаях советовала говорить правдиво. Точнее, если не знаешь, что сказать, говори правду или молчи. А маме своей Митя верил и вспоминал ее советы даже после ее смерти.
Митю воспитывала мать. Отец растворился в потоке жизни, когда Мите не стукнуло и десяти лет. Мать взвалила на свои хрупкие плечи все заботы маленькой их семьи. Работала в издательстве корректором, а зарплата там совсем невелика. Добавьте сюда то, что издательство было не столичным, а ярославским, и поймете масштаб катастрофы.
Маленькая женщина билась на двух (иногда на трех) работах, чтобы маленький сын ни в чем не нуждался. Чтобы не слышал обидных слов от детей и взрослых во дворе, что оборвыш или босота.
Митя маму свою боготворил. Обожал. Жалел и понимал. Уже в тринадцать лет парень понял, что не может просто так сидеть и ничего не делать, видя, как мать, уставшая до синевы под глазами, приходит домой и валится на постель. Митя «приписал» себе год и прекрасно устроился на работу в городской парк помощником садовника, по нашему озеленителя. Свою первую честную зарплату, мальчик потратил на то, чтобы купить матери новые ботинки. Ее старая пара превратилась в дырявое, ветхое нечто.
Широков до сих пор помнил выражение лица матери, когда он вручил ей свой дар. Слезы, восхищение и гордость, огромная, как ее глаза, родные и добрые. Она ничего не сказала Митьке, просто обняла и поцеловала. А утром категорически запретила работать! Привела веский аргумент на счет учебы и убедила сына, что она справится. Митька кивнул, но мнения своего не изменил.
Мама совсем не умела готовить. Ну, она, конечно, варила супы, жарила котлеты и делала компоты. Но, увы, не вкусно. Так бывает, честно! Не дано и все тут. Ну, Митька, пообещавший матери, что будет учеником школы, а не работником городского парка, решил, что помогать можно и будучи в таком статусе. И начал с того, что запретил матери таскать тяжелые сумки с продуктами, а потом стал заниматься готовкой… Полагаю, вы уже догадались, что получилось у него шикарно. Забавно, но именно это и спровоцировало митино призвание. Оно проявлялось в каждом его нехитром, поначалу, блюде. Вот это призвание и определило его стезю.
С шестнадцати лет Митька работал как проклятый. Учился, как сумасшедший. Влюблялся, как очумевший. Дрался, как психический. Иными словами, все прелести жития юного создания мужеского пола. Но, и замечательная школа жизни! А если учесть прекрасное воспитание и привитые матерью духовность, принципиальность, любовь к чтению, то вывод можно сделать только один— Дмитрий Широков не вырос козлом и эгоистом! Не милашка — святоша, а нормальный мужчина.
А потом умирала мама. Долго. Месяц. Сердечная недостаточность. Прощаясь с сыном, она сделала ему подарок.
 
— Сыночка, я не говорила никогда. Хотела приберечь деньги, чтобы у тебя была возможность делать то, что хочешь. Я выиграла в лотерею. Удача большая и деньги неплохие. Ты возьми и потрать с умом. И еще одно, продай квартиру нашу. Хорошо заплатят. Вот прямо сейчас и пообещай мне, что сделаешь так, как я прошу!
После ее смерти он впал в ненормальный транс, не в силах осознать всю глубину своей утраты и жертвы этой Женщины! Копить для сына, отказывая себе во всем. Даже в самой малости. И умереть как раз тогда, когда он мог обеспечить и ее и себя и даже больше!