Рыжая помеха (СИ)

И перспективы.
Оказывается, нихрена не радовали меня эти перспективы.
И вот странность: мозгом я прекрасно понимал, что, по сути, ничего не изменилось.
Света у нас — по-прежнему генеральская дочка. Я — по-прежнему не-пойми-кто с улицы. Не ровня ей ни в каком месте.
Но она меня пустила в свою жизнь, доверилась мне. Позволила быть первым в постели. Во многом, похоже, я первый у нее был.
Это доверие, эта искренность оказались самым важным, самым нужным для меня.
Первой жизненной необходимостью.
И вот теперь, когда все закончилось… А оно точно закончилось, я ее глаза помнил, ее слова в ушах до сих пор звучали.
Теперь мне стало паршиво. Больно. Пусто.
Как-то успел я за такой короткий срок влететь в Светочку-конфеточку по самые гланды. И что теперь делать, не представлял вообще.
Потому тупо нажирался и страдал.
А вечером, проснувшись с дикой головной болью и такой же дикой злобой на весь мир, я отчего-то решил, что так просто этого не оставлю.
Света мне, конечно, не поверит и к себе не пустит, чтоб услышать оправдания.
Которых не будет.
А вот разговор у нас — будет. Обязательно.
В конце концов, работа моя когда-нибудь завершится, и, судя по активности Васильича, скоро.
Тут же начнется другая, конечно же, но в любом случае я смогу ей хотя бы намекнуть…
Потом, между заданиями.
Ну женятся же как-то другие!
И жены их наверняка знают!
А Света — это не просто девочка с улицы. Она — дочь генерала. И должна все понять.
Какого хера я сдаюсь? Где, в конце концов, мои яйца?
Короче говоря, накрутить себя удалось очень даже неплохо, и потому у дверей Светочкиной квартиры я стоял вполне злой.
Вот только у нее опять было пусто.
Но ничего, я же говорил, что парень упорный?
Она сегодня была в универе. Значит, точно в городе. Надо просто выяснить, где.
Я врубаю телефон, и, игнорируя звонки Васильича, лезу в ее инсту.
О как! Мы в караоке! Тут же по хэштегам заведения нахожу ролик на ютуб. Слушаю вполне трагичный вой о женской суровой доле.
Светочка на видео не одна, а со знакомой Снежинкой, беленькой малышкой, с которой в прошлый раз вперлась в проблемы.
Малышка смотрит на нее с упреком и выглядит совершенно трезвой. Это радует, хотя, если белянка сейчас опять провернет фокус вызова джинна, то есть старшего братишки Светочки, то я ее, пожалуй, могу и не дождаться…
В инсте появляется сториз из такси. Девчонки едут по домам.
Ну и отлично. Ждем, значит.
Хорошая вещь — соцсети…
Светочка выходит из такси, теряя по пути сумку, ключи, телефон, все это последовательно подбирая.
Я стою и любуюсь на круглую попку в позе наклона.
Надо поговорить сначала… Надо.
Тут Света в очередной раз роняет ключи, поднимает и пытается открыть дверь. Матерится тихо сквозь зубы. Пьяненькая такая…
Ну… Или не надо говорить… Потом.
Вынимаю ключи из ее пальчиков, Света огладывается на меня, и я застываю. В глазах ее — боль. Такая сильная, что передается мне, усиливает мою.
Я уже не хочу говорить.
А Света, похоже, не хочет на меня смотреть. Потому что молча идет впереди, не думая останавливаться и не оборачивается больше.
Так мы и поднимаемся по лестнице.
Молча, в напряжении.
Возле квартиры я опять применяю навык открытия чужих дверей ключом, Света проходит в прихожую, я иду следом и закрываю замок.
Мы стоим в полной темноте, я вижу только овал ее лица, бледный и словно измученный.
И ее глаза — темными провалами.
Она смотрит на меня, словно ищет что-то в моем лице, ждет чего-то.
А я теряюсь. Весь мой запал, вся наглость куда-то теряются, уходят.
И сейчас, наверно, самое время говорить. Что-то объяснить, что-то пообещать… Просто потому, что надо. Успокоить, уговорить.
Нельзя, чтоб ей было так больно.
Нельзя.
Но, прежде чем я набираюсь храбрости, Света тянется ко мне, кладет холодную ладошку на щеку:
— Это в последний раз, — шепчет она настолько тихо, что я ее не слышу даже. Ощущаю. — В последний. Сейчас мы… И ты потом уйдешь. Пожалуйста. Пожалуйста.
А я, дурак такой, буквально немею от боли в ее голосе. Отчаяния и потери.
 
Она считает, что я преступник. Что я — наркоман или связан с наркотиками. Она никогда со мной не будет. Но просто так отпустить… Не может. И я не могу.
И не отпущу.
— Свет…
— Не надо. Пожалуйста. — Прохладные пальцы перемещаются на мои губы, накрывают. — Все, что ты скажешь… Я не хочу думать, правда это, или ложь, понимаешь? Не хочу опять думать… Не хочу переживать… Мне… Мне так больно… Я такая слабая. С тобой.
Я мягко прикусываю подушечки пальцев, и Свету пробивает дрожью.
— Вот видишь… — горько стонет она, — видишь…
Я молча беру ее руку за запястье, аккуратно отвожу от губ пальцы, привлекаю к себе. Приподнимаю за подбородок, внимательно смотрю в глаза, полные слез.
Черт… Не надо плакать, Конфеточка. Не стою я того.
Мягко целую в полураскрытые губы, и первое прикосновение отдается стоном. Словно струну тронули. Зазвенело всеми нервными окончаниями.
Света цепляется за мои плечи, словно тонет.
Или падает.
В пропасть.
Ничего, Светик, вместе упадем.
Вместе не страшно.
  
Вместе упадем
 
Макс мягко подхватывает меня, словно со дна пропасти подбрасывает вверх, к своим губам.
Смотрю в его черные в полутьме коридора глаза. Серьезные. Такие серьезные.
Макс, скажи, что все неправда.
Я ведь поверю.
Но он молчит, сжимает меня за талию, крепко-крепко. И целует опять. Уже не так, как до этого. Грубее, грязнее. Он словно хочет запретить мне разговаривать, словно хочет заменить наши разговоры… Поцелуем.
Я только всхлипываю обреченно сквозь слезы. Он не скажет. Не опровергнет. А, значит, подтвердит…
Мы целуемся, слезы текут по моим щекам, но остановиться невозможно. Внутри что-то расцветает, настолько большое, настолько объемное, что буквально затмевает собой все. Я его хочу. Сильно-сильно. Не могу осознать, насколько сильно.
Но это еще не все.
Не все.
Я его люблю.
Так глупо, так по-детски хочется, чтоб по моему одному слову все переменилось. И Макс стал тем, кем был в самом начале. Защитником моим. Ангелом-хранителем. Героем. Он им и остается, но… Но это — лишь одно из его лиц. Далеко не главное, как я теперь понимаю.
Светик-семицветик, называет он меня.
Семицветик из детской сказки, про девочку, бездарно потратившую шесть лепестков волшебного, исполняющего желания цветка.
И только седьмой она использовала для того, чтоб вылечить больного мальчика.
Я потратила весь свой ресурс. И не могу исправить своего мальчика. Не могу. Или…
Макс целует меня в шею, грубовато трется щетиной о кожу, оставляя красные следы, а я, пользуясь тем, что могу говорить, торопливо шепчу:
— Макс… Я помогу, я правда могу помочь, понимаешь? Могу! Ты только… Пожалуйста… Ты сам… Прекрати…
Он выдыхает мне в шею, медлит… И в этот момент становится настолько тихо, что я слышу стук его сердца. И считаю удары. И загадываю, по-детски, что, если будет пауза в десять ударов… То, значит, мое желание сбудется. И последний лепесток сработает.
Один, два, три, четыре…
А затем Макс крепче стискивает мою талию и шагает в комнату.
Я утыкаюсь лицом ему в плечо и плачу.
Не сработал мой седьмой лепесток. Бракованный оказался.
Макс опускает меня на кровать, нависает, отжавшись на руках, смотрит в зареванное, наверняка, ужасно некрасивое лицо.
— Свет… Я не могу тебе ничего сказать сейчас… Но все не так, как ты думаешь.
— А как? Скажи, пожалуйста… Я никому…
— Я знаю. Но не могу. Свет, ты просто поверь мне, пожалуйста. Все будет хорошо.
 
Он ждет от меня ответа, какого-то движения навстречу. И я глажу его по щетинистой щеке.
— Да. Все будет хорошо…