В интересах государства. Орден Надежды (СИ)

— И что дальше? — спросил я.
— Они меня не получат, Соколов. Не выйдет. Одного они не учли, когда отправляли меня сюда. После окончания Аудиториума я смогу самостоятельно решать свою судьбу. И сделаю все для того, чтобы ни один план семьи на мою жизнь не осуществился.
— И что ты придумала?
Грасс сверкнула заплаканными глазами.
— Я ударю их тем оружием, что они сами вложили в мои руки. Я стану не просто артефактором, Соколов. Я тайно подала заявку на кафедру психометрии, прошла отбор, и мою кандидатуру уже одобрили. Со следующего семестра я начну посещать спецкурс по психометрии, хотя уже и сейчас изучаю литературу и простейшие манипуляции. Психометристы — единственные специалисты, на судьбу которых не могут влиять их семьи. Это отдельная каста со своими законами и правилами.
— Каста людей, что живут очень недолго и зависимы от винамия, — напомнил я.
Грасс фыркнула.
— И что?
— Я к тому, что на одном погибшем возлюбленном жизнь не закончена. Ты очень молода, все впереди. И ты еще сможешь найти другой смысл жизни.
Байкерша привстала на цыпочки и внимательно заглянула мне в глаза.
— О, я его уже нашла, Соколов. Уже нашла…
  
Глава 8
 
Я так и не понял, что имела в виду Грасс.
Какой такой смысл она нашла в том, чтобы умереть в сорок лет от обширного инсульта, вызванного передозировкой винамия и износом нервной системы? Да, я понимал, что по ней очень больно ударил поступок семьи. Сам не знаю, как бы поступил, окажись я на месте Грасс. Но я видел одно — боль этой девушки была разрушительна. И кто знает, сколько бед она могла принести окружающим ее людям.
— Ладно, пойдем по комнатам, — сказал я и осторожно взял Аню под локоть. — Здесь вообще-то холодно. Хотя я уже привык…
— Да, здесь быстро закаляешься. Батареи в корпусе ни хрена не топят, да и вода в душе по утрам нередко бывает едва теплая…
Я был рад, что Грасс сама поспешила свернуть печальную тему разговора, и до Домашнего корпуса мы добрались молча. Войдя в общий холл, мы объяснились с вахтером, и я тут же направился к своей лестнице.
— Погоди, — остановила меня Грасс и указала на стенд. — Новые объявления. Дай-ка поглядим…
Я последовал за ней и принялся читать листки.
— Слава богу, — выдохнул я и ухмыльнулся. — Бал отменили.
— Аллилуйя, — с сарказмом произнесла Грасс. — Ненавижу эти сборища.
— А я просто не умею нормально танцевать.
“Но вообще странно”, — продолжила Грасс уже у меня в голове. — “Отменять Рождественский бал только из-за траура по этим погибшим придуркам?”
Я пожал плечами.
“Почему нет? Там все-таки были княжичи. Наверняка Долгоруков хочет таким образом немного умаслить безутешных родственников”.
“Разве что так… Рождественский бал — большое событие. Его бы не стали отменять просто так. Либо чего-то опасаются, либо и правда решили не злить князей”.
— Ладно, я пойду, — сказал я и направился наверх. — Увидимся.
Грасс что-то проворчала мне вслед, и вскоре я услышал ее чеканный топот по ступеням.
Так, нужно рекогносцироваться и понять, что делать дальше. Хорошая новость — ректор за меня вписался. Значит, таки выполняет свои обещания меня оберегать. Плохо было то, что ректор был далеко, а вот его оппонент Мустафин торчал здесь же, в Домашнем корпусе. И куратор мог придумать кучу способов испортить мне жизнь.
Только понять бы еще, на кой ляд ему это сдалось. У меня с ним конфронтаций не было. Да и с чего он так вызверился, когда узнал, что я стал связан с Аудиториумом? На месте любого куратора я бы обрадовался — минус одна головная боль.
Словом, нужно при удобном случае выяснить, чего там себе надумал Мустафин. И незаметно пересечься с Денисовым. Я пока не был готов объявлять друзьям о нашем с ним перемирии — слишком уж все было шатко. Да и хрен знает как Ронцов мог отреагировать на то, что я спелся с идейным врагом. Ронцов-то теперь бессмертный, может учудить какую-нибудь дурость, если Денисов его заденет…
Иными словами, в карцере было как-то поспокойнее.
 
Печально улыбнувшись этим мыслям, я осторожно потянул вниз дверную ручку и, стараясь не скрипеть петлями, шагнул в нашу комнату.
— Стой, сучара! — тут же рявкнули на меня.
Я оторопел от неожиданности.
— Стою. Свои, расслабьтесь.
— Миш, ты?
— Ага.
Вспухнула люстра, и я увидел картину, достойную пера карикатуриста.
Ронцов — в трусах, надетой задом наперед майке и одном носке — грозил мне шваброй.
— Витиевато развлекаетесь, товарищи, — усмехнулся я и едва удержался от того, чтобы не заржать. Слишком уж по-дурацки выглядел наш Кощей-Лазарь. — Серег, положь палочку. И на будущее ошкурь ее получше.
— Это еще зачем?
— Занозы доставляют много неприятных ощущений. Особенно если кто-то решит засунуть тебе эту швабру в место, о котором в приличном обществе упоминать не принято. Нельзя угрожать людям просто так. Даже шваброй.
Ронцов вздохнул с облегчением и поставил швабру в угол.
— Ты извини, Миш, что такой прием устроили. Ты ведь пропал. Никто ничего не знал, на стендах ничего не вывесили. Просто был человек — и исчез. Ну мы и перепугались, что и тебя тоже… Того…
— А к Мустафину зайти была не судьба? — хмыкнул я и принялся рыться в вещах, пытаясь найти сменное белье.
— Ага. Его поди застань, — ответил вышедший из ванной Сперанский. — Весь вечер вчера отсутствовал. Неприемные же часы. Ты где был-то?
— В карцере ночевал.
Лекарь удивленно вскинул брови и даже немного присвистнул.
— Эк тебя… И за что?
— Да все за то же. Меня и Грасс заперли.
— А ее-то зачем?
— Сам не понял. Дескать, могла нас сдать, когда Леньку прятали, но не сдала. Значит, сообщница.
Сперанский озадаченно чесал мокрую репу.
— В таком случае должны были и нас с Серегой запереть. И Малыша…
— Да просто достала она Мустафина. Решил припугнуть, — предположил Ронцов. — Эта девка ж вообще без царя в голове!
Отчаянная — да. Дура — нисколько. И в отличие от многих студентов, у нее действительно была мотивация доучиться в Аудиториуме. Но это знал только я — для остальных Анна Грасс оставалась способной, но ленивой и проблемной лентяйкой.
Я наконец-то откопал в ворохе белья чистый комплект. Последний. Все верно — стирку же пропустил, поскольку все выходные меня не было в корпусе. Придется теперь стираться ночью.
— Надеюсь, я немного пропустил, — сказал я, стаскивая пыльный китель.
Сперанский мотнул головой.
— Не-а. Давай, мойся, чисти перышки — и жрать пойдем.
“Нужно поговорить”, — обратился ко мне ментально Ронцов. Я оглянулся на него и сразу понял, о чем шла речь.
“Обязательно. Надеюсь, ты никому не рассказывал?”
“Я совсем дурень по-твоему?” — оскорбился Кощей. — “Нет, даже Коля не в курсе”.
“Вот и славно. Пусть пока что так и будет”.
Отмывшись и приведя в порядок форму, я наконец-то почувствовал себя человеком. Сперанский передал крем для ботинок, и, начистив обувь до уставного блеска, я повернулся к соседям.
— Готов.
— Слава небесам, — проворчал Ронцов и взглянул на часы. — Есть хочу ужасно. Через пять минут откроется.
В коридоре царило же привычное утреннее столпотворение. Эпическая битва за утюги и гладильные доски, отчаянные вопли в поисках ниток и запасных пуговиц… и над всем этим возвышалась, точно неприступная скала, излучавшая непоколебимое спокойствие фигура Рахманинова.
— Утречка, — пробасил Малыш и пошел первым, рассекая суетящуюся толпу, точно ледокол.
А еще на нас пялились. Точнее, больше всего внимания досталось мне — я даже удостоился уважительного кивка Денисова. Интересно, что в лесу сдохло? Остальные перваки аккомпанировали нашему появлению благоговейным шепотом.
 
Ну все, слава окончательно разошлась. Вот и живи теперь с этим, звезда курса.
Интересно, что сейчас творилось на женской половине? И как девчонки встретили хулиганку Грасс?