Ведьмин век. Трилогия
Она лежала, свернувшись клубком на диване, а он сидел рядом. Может, это лисенок из его детства – в облике несчастной затравленной девчонки? По фамилии Лис, Ивга Лис…
– А… маркированный инквизитор – это какой? – Ее голос дрогнул.
– Тот, кто может чуять ведьм и влиять на их нервную систему.
– А вы…
– Да, такой, как я. Видишь, ничего страшного.
– Вообще-то страшно. – Она содрогнулась.
– Нет, вовсе нет.
Он сказал – и вспомнил утро на обочине среди одуванчиков. И сцену в оперном театре. Ладно – те обезумевшие отродья, но Ивге-то за что досталось?! Выходит, просто за то, что оказалась рядом, что поверила ему, что пришла…
– Все, что сегодня случилось, – дикое и очень неудачное стечение обстоятельств, – сказал он медленно. – Я обещаю, что больше такого… не будет.
Она нервно мигнула:
– А… как берут на учет?
– По-разному, зависит от провинции. – Он не хотел бы продолжать сейчас эту тему.
– Это правда, что… лезут в голову… внутрь… в мысли?!
– Могут просканировать, – сказал он небрежно, – но это не значит «в мысли». И совсем не так страшно. Зубы лечить больнее.
По-хорошему, ее надо было отправлять на комиссию и ставить на учет уже завтра. Но тогда уж, будучи последовательным, он должен направить ее в спецприемник, – неприкаянная, без семьи, без дома, без работы…
Она посмотрела тревожно, будто услышав его мысли:
– А потом?! Она говорит, целлюлозная фабрика на окраине и отеческий надзор Инквизиции… А я не могу – под надзором, у меня с детства сон кошмарный, будто я – в тюрьме!
Может, теперь он должен искупить ту свою детскую беспомощность? Сколько ведь раз в мыслях взламывал клетку, уносил рыжего в лес, выпускал… А это ведь не лисенок. Человек… и очень неплохой.
Он склонился над ней. Положил руки на плечи:
– Не бойся. Она врет.
Ее трясло. Сильный стресс. От его прикосновения она дернулась – но почти сразу задышала ровнее.
– Скажи словами, что тебя пугает. Назови свой страх. – Он сосредоточился, пытаясь согреть ее и расслабить, окутать своим спокойствием.
– Встать на учет… пойти в тюрьму…
– Это не одно и то же. В тюрьму тебя никто не отправит. Что еще?
– Я боюсь… себя. Того, что внутри меня… сидит.
– Ничто не сидит внутри тебя, это все ты, ты сама… Боишься стать действующей ведьмой?
Она кивнула.
– Это единственное, чего надо бы бояться. Но только, если ты в себе не уверена. А ты ведь уверена, ты хочешь жить по-человечески?
– Да… но… а насильно меня могут инициировать? – спросила она шепотом.
– Нет. Никогда.
Она рассмеялась – нервно и одновременно облегченно:
– И Назар…
Имя вырвалось, кажется, помимо ее воли; она вдруг перестала дрожать. Замерла, посмотрела Клавдию в глаза:
– Назар… меня… не бросит?..
Секунду он колебался, решая, соврать или нет; она вдруг быстро и испуганно зажала ему ладонью рот:
– Не отвечайте…
И смутилась. Отдернула руку. Отвела глаза.
– Ивга, – сказал он, чтобы отвлечь ее от ненужных мыслей. – Расскажи мне – ты откуда? Где ты жила раньше?..
Она долго молчала. Клавдий выпустил ее плечи, отстранился. Она смотрела в пространство:
– Селение… Тышка. Ридненской области.
* * *…Мальчишек было трое. Девчонок – четыре; пятая стояла на коленях, толстая рыжая коса ее была надежно зажата в оцарапанном мальчишечьем кулаке.
– Это родинка.
– Дура! Это и есть ведьминский знак! В родинке волоски должны быть, а тута нету!..
– Дай мне посмотреть! Ну дай же!..
– Шакалы, – сквозь слезы сообщила рыжая девчонка. – Свиньи подрезанные, салотрясы, собачьи дерьмовники…
Тот мальчишка, что держал косу, оскалился и дернул. Девчонка резко втянула в себя воздух, но не проронила ни звука.
Платье на ее спине было расстегнуто от шеи до пояса. И мучители без стыда задирали коротенькую нижнюю рубашку.
– Ведьминский знак, если огоньком прижечь, так не больно… – сообщил младший из мальчишек, толстощекий очкарик.
– Свиньи собачьи дерьмовые…
– Заткнись, ведьма… Вот это знак?
– Нет, это синяк… Знак – вот он, возле лопатки…
– Ух ты…
Чиркнула спичка; девчонка взвизгнула и ударила мучителей ногой…
* * *– Вот скоты, – сказал инквизитор.
Ивга пыталась успокоить дыхание. Она забыла, забыла, забыла, она не то что рассказывать – вспоминать об этом давно уже разучилась, а теперь картинка встала как живая – она видела разломанный ящик, валявшийся на заднем дворе школы… С одним торчащим гвоздем. Траву, сминаемую их башмаками. Холодную твердую землю под щекой…
– Вот скоты, – повторил он отрывисто и глухо.
Он ей искренне сочувствовал в этот момент, он видел то же, что она. Ивга бы не поверила, что такое возможно.
– Вы знаете, я…
Она запнулась. До сих пор ей удавалось избегать прямых обращений; теперь она не знала, как его называть.
– Я… теперь понимаю. Ведьмы… Я понимаю, откуда такая… почему все ненавидят. Их… нас. Понимаю, за что…
– Нет никаких «вас». Ты – не они. Ты ни в чем не виновата. И пока я рядом, тебя никто не тронет.
– С…спасибо…
– Что было дальше?
* * *У классной наставницы было тонкое, нервное лицо и сильная белая шея в круглом вырезе блузки.
– Пойми, Ивга Лис. Никто из нас не хочет видеть в школе этих господ. Из инквизиторской комиссии по несовершеннолетним. Зачем доводить дело до крайностей? Тебе ведь уже прислали приглашение… кажется, два раза?
– Я не ведьма. Они все врут.
– Тем более ты должна посетить. Мне тоже неприятно выслушивать от директора. А ему, в свою очередь, – от попечителя…
– Я не ведьма! Чего вы все от меня хотите?..
– Не дерзи.
– Я не держу… не дерзю… Я ни в чем не виновата!
– Ну кто тебя винит. Если кто-то заражается, к примеру, заразной болезнью… его берут на учет в диспансере. Никто его не винит.
– Я не заразная!..
В пустом классе летала муха. Спиралями, петлями, кругами; билась о стекло, затем снова принималась кружить, а на доске висела схема по анатомии, и муха, сбитая с толку, принималась ползать по нарисованным кишкам нарисованного для наглядности человека…
* * *– А потом?..
– Вечером я уехала. К тетке. В Ридну.
* * *В полутемном подвальчике было сизо от табачного дыма. Какая-то девчонка плакала, забившись в угол, в руке ее подрагивала картонная папка с безвольно повисшими веревочками; к стенду, обтянутому серой мешковиной, невозможно было протолкнуться из-за множества плотных, упрямых спин, и пахло потом и духами, но сильнее – табаком.
– Тебя взяли? – спросил парень с нарождающейся бородой на загорелом скуластом лице. – Ты, рыжая… Тебя приняли?
Рыжая девчонка вздрогнула. С некоторых пор она всегда вздрагивала, когда ее окликали.
– Не могу… пробиться не могу.
– Такая слабенькая? – удивился скуластый. – Хочешь, я для тебя посмотрю?
Рыжая кивнула.
– Как фамилия? Лис?
Внизу, у входа, кто-то бранился. Сверху, прислонившись к ступенькам винтовой лестницы, стоял вальяжный юноша в ослепительно-белой рубашке. Юноша находил острое удовольствие в том, чтобы стоять двумя ступеньками выше прочих и поглядывать на них, абитуриентов, мудро и устало.
– Эй, Лис! С тебя бутылка шипучки – пляши!..
Девчонка смотрела удивленно. Кажется, не верила.
Где-то наверху, на недостижимой даже для вальяжного юноши высоте, открылись стеклянные двери. И полный мужчина с кожаным плоским портфелем взмахнул, как платочком, белым листком бумаги, и вальяжный юноша поспешно принял бумагу из пухлых рук, вчитался, нахмурил лоб:
– Внимание, информация… Студентам первого курса обращаться по поводу общежития… Военнообязанным студентам явиться в контору пять… Всем студенткам-ведьмам, – юноша невольно понизил голос, и на лице его появилось странное выражение, – явиться к директору лично и иметь при себе свидетельства об учете из окружного управления Инквизиции…