Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5 (СИ)
Что делать мне, и какую занять позицию? Весьма желательно при этом совместить интересы отечества со своими собственными, что представляется возможным и даже нетрудным. России нужен мир. Хотя бы лет на десять, а лучше — на двадцать, чтобы заняться внутренним устроением и в полной мере развернуть великие возможности, дарованные открытием торговли через южные моря. Это первое условие грядущей победы над извечной бедностью, на корню убивающей любые мечты о свободе и величии моего народа. Условие необходимое… Но достаточное ли? Рабство, порожденное всеобщей скудостью и свирепством в выбивании податей и оброков из народа, для военной борьбы с несравненно богатейшими соседями, само сделалось препятствием на пути к благосостоянию, создав прочнейший circulus vitiosus. Как-то надо из него выбираться. К сожалению, у Елизаветы и у всех, без изъятья, высших сановников речи об этом не встречают ни малейшего понимания. При любой возможности, они норовят закрутить пружину еще туже. Вот сорвется когда-нибудь, да по лбу! Не то, чтоб дураков было жаль — но ведь они же воплощают собой государство…
Сомневаясь касательно негров, иноверцев и других спорных категорий, просвещенные народы еще в прошлом веке пришли к убеждению, что белый человек, христианин, не совершивший тяжких преступлений, рабом быть не должен. Хотя и в Европе остатков древней неволи еще достаточно, большинство властителей старается их смягчить — или, хотя бы, не усугублять. Кстати, король прусский — не нынешний, а его батюшка Фридрих-Вильгельм — способен послужить прекрасным образцом государственной мудрости в этом смысле. Он скрутил фрондирующих дворян в бараний рог, а мужикам прибавил воли. Ввел поголовное обучение грамоте, истребил казнокрадство — и что в итоге? Военная мощь Пруссии к концу его правления достигла размеров, подобающих государству, раз в пять большему. Если бы наши «пруссофилы» проникли взглядом чуть глубже поверхности, вместо мундиров и шагистики вздумав перенять сии реформы — стоило бы их поддержать. Но увы, для истинного подражания пруссакам потребны незаурядный ум и мужество, а для пудрения солдатских париков и плетения кос — ничего такого не надобно вовсе…
Я, как прежде, по-человечески симпатизирую Елизавете, но при этом с полной ясностью вижу и понимаю: она — не тот монарх, который сейчас нужен империи. Нет, Боже упаси, никаких заговоров… Хотя присмотреться к ее наследникам не мешает.
Правильное положение между императрицей и «молодым двором» вполне будет гармонировать с центральной позицией в борьбе партий. Сдерживать канцлера, не позволяя превратить союз с Венским двором в наступательный, и одновременно не давать преимущества над ним сторонникам Берлина и Парижа. Продолжать дружбу с Англией, ради беспрепятственного доступа в южные моря, при этом внятно намекнув о переходе на сторону Франции в случае недружественных шагов. Словом, должна быть «партия мира», которую охотно поддержат почти все — исключая разве гвардейскую молодежь, мечтающую о военной славе, да купленных с потрохами негодяев. Вместе с Разумовскими и Шуваловыми, провести корабль государства в обход рифов войны вполне возможно. Стоит ли надеяться на что-то большее? Надеяться — да, рассчитывать — вряд ли. Впрочем, поглядим.
Губернатор в России далеко не всегда сидит безвылазно в порученном его заботам крае. Апраксин (не нынешний Степан, а его великий родственник Федор Матвеевич) тоже был Азовским генерал-губернатором, что совершенно не мешало ему воевать в Финляндии. Есть множество других примеров «начальствия по почте», не вызвавших ни удивления, ни смеха, — так и мой отъезд необыкновенным событием не стал. Государыня легко это дозволила: в кои-то веки вера в мир, вопреки Овидию, посетила причерноморские степи. Война с Венецией не стала для осман легкой прогулкой: главным их противником оказалось не наемное войско неверных, а всемогущий Аллах. Моровое поветрие выкосило две трети армии. Вкупе с пустой казною и разоренною догола райей, сие исключало опасность со стороны султана в ближайшие годы.
Перебирая в уме возможных противников и союзников, мчался я в Москву по зимнему пути. Весна гналась следом, наступая на пятки, грозя настичь и заарестовать на месяц в какой-нибудь Тьмутаракани, окружив непроезжими хлябями. Почему не в Санкт-Петербург? Так императрица еще Рождественским постом отъехала в древнюю столицу и водворилась там на целый год. Важнейшие чины правительства прибыли следом.
Однако в самом городе государыни не было: уехала на богомолье в какой-то из подмосковных монастырей. Среди множества визитов, большею частью формальных, теплой душевностью отличалась встреча с Левашовым, по окончании турецкой войны ставшим главою московского гарнизона. Вспомнили былые походы; старик расчувствовался… Спросил меня, как дела в Крыму.
— Все спокойно, Василий Яковлич. Хан не задирается, сидит тихо.
— Надолго ли, Александр Иваныч? Не лучше ли его совсем извести, пока турки в бессилии находятся?
— Чтобы Босфор закрыть, у них сил хватит. А это нам, как удавку на шее затянуть. Да и без войны, все же, не обойдется. При том, что в Крыму понадобится немалое войско, Бог знает, на сколько лет, — на Дунае действовать будет нечем. Значит, цесарцам кланяться, чтоб помогли — чего делать смерть, как неохота. Всю кровь выпьют досуха, упыри клятые. Ну, предположим, Мария Терезия соизволит. Оборотится против турок, а тут ей прусский король-то в задницу и вцепится!
— Эх, как сложно все стало! Ни единого камешка нельзя тронуть, не обваливши целую гору.
— Я тебе, Василий Яковлич, больше скажу. Чтоб нас не затянули, против нашего интереса, в новую европейскую войну, надо с Венским двором держать дистанцию. Значит, мир с османами должен быть прочным и чистосердечным…
— Ну, это ты, Александр Иваныч, невозможного хочешь!
— А почему нет? Мы с тобой такую им дали отстрастку, что до гробовой доски вспоминать будут! Кто против нас дрался под Фокшанами и на Яломице, вновь испытать сие навряд ли пожелает.
— Крымцы не дадут в мире жить. Непременно устроят какую-нибудь пакость. Даже не хан: кто попало может устроить. Мало ли у них горячих голов?!
— Тогда уже не наша вина будет. Ежели хан хочет мира, должен такие головы рубить. Не срубит — значит, предоставит нам это делать, создавши повод для урезки либо отнятия своей вольности.
— Туркам вину единоверцев не докажешь. Им вовсе не важно, кто виноват; важно, свой или чужой.
— Может, и так. Но раньше времени не стоит затевать драку. Нам ее выгоднее отложить. А с союзниками надо держаться настороже. Думаю представить Ее Императорскому Величеству соображения, как лучше соблюсти мир в Европе.
— Попробуй… Только станет ли слушать? Это раньше наши мнения нужны были, а теперь у государыни стал один советник. По военным делам Степка Апраксин с канцлерова голоса вещает, а иностранные он ведает самолично и в них подавно никого не пустит. Посольскую корреспонденцию даже от своих коллежских чинов в секрете держит. Если открывает, по служебной надобности, то каждому — отдельный кусочек. Всею картиной только сам владеет. С ним спорить, что слепому зрячего на поединок вызвать.
— А Конференция по иностранным делам при государыне?
— Все уж забыли, что это такое.
Старик был прав. Бестужев самовластно правил имперской дипломатией, никого ни о чем не ставя в известность, за исключением, разумеется, императрицы. Что он ей докладывал, дабы получить апробацию своих планов — тоже оставалось тайной за семью печатями. Не думаю, что прибегал к прямой лжи: искусник такого класса способен из абсолютно правдивых фактов составить композицию, доказывающую все, что угодно.
Однако в бастионах неведения, ограждающих канцлера от аргументированной критики, были, как во всякой крепости, уязвимые места. Меня он держать в совершенном мраке не мог, потому как многочисленные коммерческие агенты за рубежами империи сообщали, помимо прочего, и политические новости. Хотя мои люди не были вхожи в правительственные круги, сведения добывать они умели. А вторая слабость позиции Алексея Петровича проистекала из его сопернических и враждебных отношений с вице-канцлером Михаилом Илларионовичем Воронцовым. По должности сей враг Бестужева имел доступ ко всем посольским депешам и мог, при желании, лишить своего начальника монополии на сокровенное знание. Следовало лишь вдохновить честолюбца туманными обещаниями и поощрить к интригам, что я и сделал при первой же личной встрече. Еще подобрался через него к наследникам — по возвращении государыни с богомолья, ибо племянника с женою Елизавета всюду таскала за собой.