Уходи! И точка... (СИ)
А нужно было всего лишь сказать ему, что у меня никого не было… Только кто мне на это дал время? Ну как тут скажешь, если он навалился всем весом, если язык у меня во рту… Его язык! Если рука грудь сжимает. И мне одновременно и немного больно от этого и приятно… И хочется, чтобы он задрал мою майку, чтобы вот точно так же, только по голой коже!
От этих мыслей горело лицо. И переживая все это снова, я словно отключалась от действительности — ни Веронику не слышала, ни на Алика внимания не обращала! И поэтому, когда мальчик испуганно вскрикнул, я вынырнула из своего транса и, уронив телефон в траву, понеслась, не разбирая дороги к ребенку…
10 глава.
Антон
Я считал когда-то своим главным позором давний бой за выход в четвертьфинал чемпионата России в моем среднем весе в далеком две тысячи десятом, когда, единственный раз в своей жизни, был отправлен в нокаут. Сегодня я был отправлен в нокаут снова. Второй раз. Эта зараза, оказывается, отлично умела обороняться и смогла постоять за свою девичью честь!
И хоть я и говорил себе, стоя утром под струями холодного душа, что я бы ее не тронул, что при Алике не сделал бы ничего. Врать можно было любому другому человеку — но какой смысл врать себе самому? Я и целовать-то ее не собирался! Просто мне смотреть на нее нельзя — голову сносит напрочь! И точно трахнул бы, даже на Алика не обратил бы внимания!
И злость моя — она ведь не столько на девочку была, сколько на себя самого! И дело совершенно не в боли, хотя приложила она неплохо, да еще и по самому больному, да еще и в таком возбужденном состоянии… Да я в ужасе был! В самом настоящем ужасе из-за того, что потерял контроль над собой. И по-честному… Целоваться она не умела. Совершенно не соблазняла меня, нарочно не соблазняла. Не трогала меня даже, если не считать упершиеся в грудь ладони… И при этом мне достаточно было одного поцелуя, чтобы потерять голову!
Пробежал двойную норму в наказание самому себе, ну, и чтобы вымотаться посильнее… потом едва не сорвался на Захаре, когда понял, что он ждет её у крыльца — натирая байк, он посматривал в сторону входа в дом, и я, естественно, догадался почему. И мне бы уйти, позволить ему её клеить, ведь отлично понимал, что он ей подходит, что я не нравлюсь ей даже! И пусть он делает с ней, что хочет… Только не у меня на глазах! Я не желаю это видеть. И её видеть не желаю тоже! Приперлась сюда, ко мне, разрушила своим появлением нашу спокойную жизнь, а мне теперь, как быть?
Обвинения в адрес Агнии даже в моей голове выглядели глупо — я отлично понимал, что она ни в чём абсолютно не виновата. Но яростно искал, за что же мне зацепиться, чтобы найти в ней хоть что-то плохое, очернить её для себя! Скорее бы уже уехать отсюда! Чтобы перед глазами не мелькала!
Ненадолго отвлекся на тренировку самых мелких, пока Игорь занимался с подростками. Семеныч, мой сосед, старик — военный пенсионер, вдовец, работавший у меня кем-то вроде воспитателя или надсмотрщика (в лучшем смысле этого слова), подошел в самом конце:
— Антон, не знаю, может, снова скажешь, что я перестраховщик, но второй день подряд какой-то мужик не здешний ходит тут у нас, высма-атривает все, вынюхивает. Я спросил у него, в чьем доме он остановился, так он про какого-то Иванова стал рассказывать. А Ивановых у нас, сам знаешь, нету!
Семенычу я доверял, как самому себе. У него были ключи от всех построек на территории базы, а когда зимой здесь оставался один Дикий, именно сосед присматривал за домом и за Захаром, чистил дорожки, баню топил к моему приезду. В город с нами он не ездил, но здесь, когда я привозил пацанов, проводил дни, а порой и ночи.
Но, с другой стороны, кому мы здесь нужны? Не Иваницкий же шпиона послал, чтобы… тактику боя разведать? Из-за забора! Ага! Глупо, конечно!
— А может, к кому-то уже гости заселились. А Иванов… Ну мало ли, он мог перепутать фамилии, — предположил, не придав особого значения словам Семеныча.
— Может. Все может быть. Во сколько уезжаете?
— Через пару часов…, - хотел еще пару заданий старику дать на время моего отсутствия, но услышал далекий плач ребенка! Алик! Еще толком не поняв, что случилось и куда нужно бежать, я уже сорвался с места и понесся в сторону леса, куда около часа назад ушли мой сын и его нянька.
Бежал, холодея от ужаса — что могло случиться?
Белое платье было видно издалека — ветер трепал широкую юбку. Я не сразу, по мере приближения к ней, разглядел красные пятна, хорошо заметные на белоснежной ткани. Она несла Алика на руках, а её одежда, похоже, была в крови!
Не замечал, что бегу ей навстречу. Ловил её взгляд, пытался разглядеть в нём, насколько все серьезно, и видел, прямо-таки кожей ощущал чувство вины, от неё исходящее.
Не разглядел, не понял сначала, и потом далеко не сразу осознать сумел, что кровь… Это не Алика кровь, а её! Что у Алика всего-то в пальце заноза, а у неё разбиты колени, стесаны ладони до мяса…
— Что случилось? — перехватывая ребенка, спросил девушку.
— Он закричал, я испугалась, побежала к нему, споткнулась и упала на какие-то ветки. И вот…
Агния
Было очень больно. Но я держалась из последних сил — очень не хотелось напугать Алика. Ребенок и без моих слез был в ужасе — в траве увидел ползущего ужа, оступился от страха и упал, вогнав в ладошку огромную занозу! Конечно, очень не хотелось испачкать его своей кровью, но выбора не было — он боялся идти сам, не желал слушать моих объяснений, что это неопасная змея и даже, забравшись на меня, со страхом вглядывался в кусты, растущие вдоль тропинки, по которой мы возвращались домой.
Колени болели терпимо, а вот ладони! Казалось, они были свезены до самых костей! Я боялась даже смотреть на них, страшась не самого вида крови и ран, а того, что могу упасть в обморок и тогда ребенок останется один в лесу!
Ближе к дому, когда из зарослей вышли, Алик плакать перестал, но судя по тому, что к нам навстречу бежал его отец, рев мальчика все-таки незамеченным не остался!
Я боялась даже смотреть на мужчину! Он меня просто убьет! И что ж я за человек-то такой — "косяк на косяке", как говорит Вероника! Утром из-за меня пострадал отец, а теперь и сыну досталось! И ведь оправданий никаких — смотреть за ребенком нужно лучше! Меня именно для этого наняли, а я по телефону болтаю!
Метрах в двадцати от Антона я все-таки решилась посмотреть в его лицо. И поняла, что боялась встречи с Радуловым не зря! Был он чернее самой страшной грозовой тучи — брови нахмурены, лицо, словно каменное — напряженное, злое! Ой, мамочки! Я прикрылась Аликом, точно щитом, боясь, если не удара, так трепки точно!
— Что случилось? — его глаза лазерами вцепились в меня! Мне казалось, что даже отвечать ничего сейчас не нужно, потому что стоит Антону поближе ко мне подойти, он память считает через сетчатку моего глаза!
— Папа! — мальчик, лишая меня единственной защиты, протянул к отцу ручки и плавно перекочевал к нему.
— Ой, вы испачкаетесь, — от страха я даже забыла, что на Алике крови меньше, чем на мне самой и попыталась смахнуть с его штанишек большое бурое пятно!
— Так. Смотри на меня, — скомандовал Радулов тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Четко отвечай на вопросы. Первый. Что случилось с моим сыном?
— Увидел ужа, испугался, упал и занозил руку! — четко ответила я.
— Второй. Что случилось с тобой? — голос Радулова, казалось, стал на тон холоднее.
— Побежала к нему, споткнулась, упала, разбила ноги и руки, — словно на допросе быстро и четко ответила я.
— Третий. Куда ты смотрела? — сейчас его голос ничем не отличался от айсберга — на поверхности ледяная глыба, а внутри — смертельная угроза!
— Не знаю, — еле слышно выдавила я, уставившись на белый подол платья, который сейчас, как в фильме ужасов каком-нибудь, был весь в буроватых пятнах крови.
— Сейчас идем к медсестре, — отдал приказ Антон Викторович, и я послушно зашагала, кривясь от боли в разбитых коленях вслед за ним.