Охота на Лань. История одной одержимости (СИ)
Благодаря Медичи и Альба количество его пациентов увеличивалось. Вскоре он сможет открыть свой кабинет, может, даже возобновит занятия наукой. С Альбертиной они стали любовниками, пусть это никак не повлияло на то, что его сердце замирало при виде Джованны. При мысли об Альбертине, с которой предстояла встреча вечером, Марко улыбнулся. Она оказалась пылкой любовницей, ласковой и нежной. Марко был благодарен ей за компанию, пусть встречи и были всегда короткими: Альбертина была замужем, а ее муж скоро стал пациентом Марко. У бедняги была подагра, Марко честно пытался облегчить его страдания, но взбалмошный пациент отказывался соблюдать строгую диету, предпочитая хворать. Ну а его молодая жена предпочитала ласку доктора стонам и жалобам больного. Марко подозревал, что муж догадывается об их связи и ему это даже на руку: темпераментная Альбертина постельными утехами могла свести его в могилу быстрее подагры.
Марко снял домик возле рыночной площади, поэтому к Альба теперь приезжал редко: доктор прекрасно понимал, что ему нужно построить свою жизнь во Флоренции отдельно от них.
– Квасцы графа делла Мирандола гораздо лучшего качества, – докладывал Джакомо отцу. – Там несколько залежей, мы начали разрабатывать одну, и, по моим подсчетам, за один только месяц мы сможем добыть кристаллов для протравливания тканей в течение полугода.
– И все же не станем отказываться пока от закупок в Вольтерре, – решил синьор Альба. Он слушал старшего сына, приглаживая клинообразную седую бородку. – Мы еще не знаем, что за условия выдвинет граф делла Мирандола.
Лоренцо дождался, когда останется наедине с братьями, и спросил, хитро щурясь:
– Уж не мужеложец ли наш сиятельный граф?
– С чего ты это решил? – нахмурился Джакомо.
– У него нет любовниц, при его внешности это странно. Не находишь?
– Просто ты только и думаешь, что о бабах, – возразил Джакомо. – А он постоянно работает над рукописями. Слышал же, что у него библиотека больше, чем у Медичи?
– И все же: богатый, красивый, одинокий.
– Потому что умный, – улыбнулся Джакомо.
– Я слышал, он однажды устроил побег своей любимой, правда, безуспешный, – может, до сих пор ее любит? – спросил Валентин.
– Валентин, только ты и Джованна еще верите в любовь вечную и бесконечную, – Лоренцо шутливо ухватил младшего брата за подбородок. – Уж не влюбился ли он в тебя? Вон и на вечер пригласил.
– Прекрати, – отмахнулся Валентин. – Ты просто завидуешь, сам говорил, там интересно, вот и обиделся, что не тебя позвали.
– Посмотрим, что он предложит через месяц, пока что его дар так щедр, что пугает, – согласился Джакомо.
– На глупца он не похож… Так что береги себя, Валентин! И не поворачивайся к графу спиной.
Валентин набросился на брата с кулаками, Лоренцо, смеясь, выскочил в коридор. Джакомо задумчиво почесал рыжую бороду, а потом, так ничего толком и не придумав, вернулся к счетовым книгам.
– Мадонна! – художник опустился перед Джованной на колени, чтобы поправить складки на подоле, да так и остался у ее ног, с благоговением глядя на девушку.
Джованна терпела. Лоренцо Медичи только что вышел, а Валентин, закончив позировать в качестве ангела, сидел в углу, наигрывая что-то на лютне. В мастерской было натоплено, а под покрывалом, спадавшим ей на плечи, и вовсе жарко. Но Джованна была терпеливой моделью. Она послушно смотрела в заданном направлении, стараясь не замечать восхищения, с которым взирал на нее пожилой художник. Его ученики работали тут же, от запаха красок немного кружилась голова, но Джованна уже привыкла к нему.
В этот момент отворилась дверь, вошел мальчик-посыльный со свертком.
– Госпожа, это вам.
Валентин взял посылку, подошел к Джованне и развернул.
– Это книга. Томик Петрарки. С закладкой.
Он открыл и прочел:
Я лицезрел небесную печаль,
Грусть: ангела в единственном явленье.
То сон ли был? Но ангела мне жаль.
Иль облак чар? Но сладко умиленье.
Затмили слезы двух светил хрусталь,
Светлейший солнца. Кротких уст моленье,
Что вал сковать могло б и сдвинуть даль,-
Изнемогло, истаяло в томленье.
Все добродетель, мудрость, нежность, боль
В единую гармонию сомкнулось,
Какой земля не слышала дотоль.
И ближе небо, внемля ей, нагнулось;
И воздух был разнежен ею столь,
Что ни листка в ветвях не шелохнулось.*
Джованна слушала. Когда Валентин замолчал, в мастерской было слышно лишь движение художников.
– Это от него. Графа делла Мирандола, – тихо произнесла Джованна.
– По крайней мере, – нарушил молчание Валентин, – он не выбрал стихи про любовь. Ну… я хочу сказать… весь Петрарка про любовь, а он выбрал сонет, который вполне подходит, чтобы сделать тебе комплимент. Кажется, хочет сказать, что ты его впечатлила не только лицом, но и умом. Пьеро Медичи такое и не снилось. Как и всем этим воздыхателям, что пытаются передать тебе письма и записки.
– Может быть.
– Сестрица, что такое? – Валентин нахмурился и закрыл книгу.
– Я сама не знаю, Валентин. Мне его внимание приятно. Он вчера говорил со мной так… открыто. И сонет лишь подтверждает, что человек он умный и ко мне испытывает уважение. Но…
Валентин опустился у ее ног, как недавно художник, и взял одну ее руку в свои ладони. Она была ледяной: сестра сильно волновалась. Лицо ее сохраняло нейтральное и отрешенное выражение, но его было сложно обмануть.
– Он чем-то напугал тебя? – хрипло спросил Валентин, прижимая руку сестры к губам. – Оскорбил? В чем дело, Джованна?
– Нет. Ни то, ни другое. Но я сама не знаю, что со мной. Наверно, я просто слишком напугана излишним ко мне вниманием и повсюду вижу опасность. Меня смущает его странное предложение с квасцом. Словно он что-то задумал. А когда я поразмышляла, то сама же и отказалась от этой мысли: к чему он ему, и в самом деле, если граф занят философией и науками.
– Знаешь, Лоренцо думал, он проявляет интерес ко мне. И я тоже сначала так решил, а вчера он прислал Лоренцо в подарок сокола. И мы совсем запутались. Возможно, все как он и сказал: граф хочет получше узнать нас, прежде чем заключать договор.
– Ты прав, – Джованна улыбнулась.
Альфонсина, жена Пьеро Медичи, осторожно подкралась к кабинету мужа. Громкий хохот хозяина и его приятелей на мгновение отпугнул ее, но, закусив губу, она заставила себя прислушаться к разговору. Уже некоторое время она замечала, что Пьеро ведет себя странно. Он поменял церковь, ходил часто в цех Боттичелли, встречался с приятелями, запираясь в кабинете. Альфонсина догадывалась, в чем причина первых двух явлений: весь город только и говорил о том, что на празднике у Медичи была открыта новая краса Флоренции. И потому-то муж ходил в ту же церковь, что и семейство Альба. Она уже говорила тайно с деверем Джованни, и тот охотно согласился, что дело пахнет скандалом. Поэтому Великолепный устроил взбучку сыну, после чего Пьеро перестал ходить в церковь семейства Альба. Боттичелли опередил Альфонсину в пункте с мастерской, сам объяснил Лоренцо, что юная Альба и ее брат отказываются позировать при зеваках. И самого художника, и учеников это все сильно отвлекает. Великолепный теперь наведывался без предупреждения в мастерскую, чтобы проверить, следует ли его приказу не ходить туда сын.
А вот эти странные собрания и обсуждения вполголоса никто прервать не мог. И Альфонсина, мучимая тяжким предчувствием надвигающейся беды, пыталась выяснить из разрозненных фраз, о чем говорят Пьеро и его товарищи. Но до нее мало что долетало. Они говорили вполголоса, и только взрывы смеха раскатывались по коридору с грохотом пустой бочки.