Дело о светящихся попрыгунчиках (СИ)

А Богданов-Малиновский скажет — были камни, были, не отрицаю. Не знал я, что они понадобятся вам, дорогой Владимир Ильич, и одолжил на время нашей театральной звезде Матильде Палиньской. Очень уж Луначарский об этом просил. Ведь не навсегда отдавал, а только для спектакля. Но их у нее украли. Похитили подлые люди, вот и свидетели есть — Палиньская, Луначарский, люди помельче. Ищут их, нет, не знаю. Говорят, Луначарский распорядился поиск прекратить, Владимир Ильич. А подать сюда Луначарского! И пошло-поехало, концов не сыскать. А позвать-ка сыщика! Что ж вы, голубчик, камушки-то проворонили? Нет, не проворонили?
Так будет, или иначе, а все равно неприятно. Революция революцией, но марсиане — нехорошо. Разве у Маркса где-нибудь про марсиан написано?
Что-то он того… сбивается на язык тезки. С кем поведешься, от того и блох наберешься…
Усилием воли Арехин отстранился от событий сегодняшнего дня. Представил, что это было вчера или даже позднее. Утро вечера мудренее, вот он и создал утро внутри собственной головы.
И сразу стало ясно — Оленева следует искать!
  
10
 
Искать каждый может. Другое дело — найти.
Вернуться в Кремль? Положим, ему дадут мандат на допросы и обыски вождей — что, впрочем, маловероятно. Но где обыскивать и кого допрашивать?
Кажется, ответ ясен — Богданова. Но… Товарищ Богданов себе на уме. Товарища Богданова и прежде допрашивали, при царском режиме. Товарища Богданова голыми руками не возьмешь. А возьмешь — так без рук останешься.
Богданов будет отрицать связь с Оленевым. Не знаю, мол, и все. Кто такой Оленев? Кто его видел? Выдумки это. Интриги. Провокация.
А, действительно, кто его видел? Только Гроцкий. Но ведь Гроцкий не утверждает, что Оленев был в Кремле. Он только повторил намек Оленева, а правильно сыщики этот намек поняли, нет, Гроцкий не отвечает. Может быть, земля в представлении Оленева начинается вовсе не с Кремля, а с почтамта или кладбища. Только кладбищ в Москве множество, а Кремль один.
Логика, конечно, хромает на все сорок ножек. Искать-де удобнее под фонарем…
Как там говорил Гроцкий о лаборатории Оленева, вернее, о мастерской? Место, священное для каждого ученого человека? Опять намек, загадка. Сидит девица в темнице, а коса на улице — морковь. Он все матушку спрашивал, отчего именно морковь, а не лук, петрушка, свекла.
Какое место в Москве священно для каждого ученого? Университет. Но опять — поди, найди в университете… Он большой.
Арехин почувствовал, что нагулялся и надумался вволю. Сел в возок, сказал:
— К Сухаревской башне.
В конце концов, почему бы и нет? Башня, как объект поклонения ученых, ничуть не хуже университета. Яков Вилимович Брюс — фигура эпическая, вровень с Добрыней стоит. А искать в башне не в пример легче.
Легче-то легче, а все-таки она тоже не маленькая.
Они ехали по Сретенке, и шатер Сухаревки рос, как странный гриб посреди зимы.
Перед башней стояла подвода, рядом — красноармеец. Он присматривал за четверкой бывших, носивших трупы из подводы в башенные ворота.
Вот, значит, как. Сухаревская башня теперь стала кадаверной.
Арехин вышел из повозки, подошел к красноармейцу.
— Стреляные?
— Не, — красноармеец смотрел на Арехина. По виду буржуй, но не боится, а спрашивает, будто право имеет. Лучше ответить. — Не, тут которые от флуенцы померли.
— И давно — сюда носите?
— Велено, как стемнеет, так и вести.
— Это вы поторопились. Еще не стемнело.
— Много их, мертвяков… — оправдывался красноармеец, — много, а подвода одна. Нам иначе не управиться…
Действительно, бывшие и сами еле двигались. Каждое тело они укладывали на носилки, и, вчетвером, несли их, сгибаясь под тяжестью.
— В башню складываете?
— Ага. Земля теперь мерзлая, а мрут — штабелями. Весной пообтает землица, тогда, может, и закопают. Или в реку побросают, ракам на радость…
Арехин прошел в ворота.
Короткий проход, и он оказался в большом зале. В полутьме видны были тела, уложенные вдоль одной из стен, но не рядком, а штабелем. Правильно, их много будет, тел. Тысячи.
 
Знал бы Брюс…
Арехин начал подниматься. Лестница шла вдоль башенной стены, мимо окон, частью и разбитых, сквозь которые внутрь залетал снег. Да, мороз теперь не помеха, напротив. Но мог ли Оленев что-нибудь делать на морозе?
Он добрался до самого верха, толкнул дверь.
— Здравствуйте, Александр Александрович, Еще немного, и вы бы меня не застали.
Голос, бодрый, энергичный, принадлежал господину лет шестидесяти. Господин в потертой шубе сидел в старинном кресле, протянув ноги к маленькой переносной печурке-жаровне.
Угли в жаровне еле тлели.
— Вы меня знаете, — медленно проговорил Арехин.
— Разумеется, маэстро.
— А я вас видел в мае 1914 года, — продолжил Арехин. — Вы, господин Нонейм, играли против меня французскую защиту в партии-блиц, и на двадцать шестом ходу я проиграл по времени.
— Да, часы были неисправны, минутная стрелка разом прыгнула на три деления, — подтвердил господин в потертой шубе, вставая с кресла. — Мне просто повезло.
— И вы ждали меня здесь, чтобы дать мне возможность отыграться?
— Нет, нет, маэстро. Просто я хотел вернуть вам то, в чем надобность отпала.
— А именно?
— Слезы Амона.
— Извините?
— Слезы Амона — это рубины.
— Ах, рубины…
— Да.
— Хорошо, давайте их.
— Для этого нам придется спуститься в подвал.
— Они в подвале?
— Именно.
— В подвале и установка инженера Оленева?
— Я не ошибся, предполагая, что вам удастся дойти до сути. Да, она в подвале.
Спускаться вниз было легче, чем подниматься, но Арехин не торопился. Не хотелось, чтобы минутная стрелка опять дернулась, и флажок коварно упал.
Из окна было видно вечернее небо. Развиднелось. Солнце, наконец, скрылось, и над Москвою начала густеть тьма. На востоке зрел багровый нарыв. Луна встает. Полная луна да еще в снежную ночь стоит тысячи фонарей.
Господин тоже на минуту задержался у окна. Вид луны, казалось, вполне удовлетворил его.
Они прошли мимо трупов, дошли до неприметной железной двери.
Господин ударил тростью в дверь.
— Кто стучит? — раздался голос изнутри.
— Открывай, если не замерз.
— Я не замерз, я тепрый, — дверца приоткрылась. Это она с виду неказистая, а на деле в дюйм толщиной.
Они зашли внутрь. На крохотной площадке их ждал человек с фонарем. Азиат.
— Веди, — сказал ему Нонейм.
Тридцать ступенек. Сорок. Пятьдесят. Сто. И еще, и еще. Однако. Похоже, башня одинаково простирается и вверх, и вниз.
Они остановились перед другой дверью, опять железной. Железной снаружи, изнутри же был прикреплен свинцовый лист. Ага, вот он куда шел, старый свинец инженера Оленева. Верно, и Гроцкий тоже руку приложил.
Подземелье все было обшито свинцовыми листами — и стены, и потолок, и даже пол.
Посреди подземелье возвышался небольшой помост. Пятиугольный.
И всё.
— Это и есть… машина перемещения инженера Оленева?
— Нет. Это пристань, откуда машина ушла в плавание.
— На Марс? — не удержался Арехин.
— Инженер Оленев полагает, что на Марс.
— А вы?
— Я? Я просто немного помог Оленеву, только и всего. Как инженер инженеру, — Нонейм едва заметно заикался. Волнуется?
— Ограбление этой ночью — ваша работа?
— Не совсем ограбление, но — моя. Тряхнули стариной, — немного смущенно улыбнулся Нонейм.
— Вот как, значит, инженеры друг другу помогают.
Нонейм только покачал головой.
— Во всяком случае, я все возвращаю, — и он протянул Арехину раскрытую ладонь, на которой лежали два рубина.
— Признаюсь, я думал, что они, рубины — неотъемлемая часть Машины Пространства, — сказал Арехин.
— Машины Пространства? Хорошо сказано. Да, без них Оленин вернуться не сможет, если не найдет что-либо подобное на Марсе. Впрочем, он и с ними вернуться не смог бы. Камни действуют раз в несколько лет. Как лейденская банка: сначала накопит энергию, потом — паф, а затем снова копи.