Над словами (СИ)

– Он пристраивает меня в театр. Со следующей осени я в труппе.
Аяна сидела, непонимающе глядя на них.
– Подожди... Энда? – спросила она.
– Мы случайно встретились в городе. – Ригрета потанцевала плечами. – Он показал мне свой дом в центре.
Аяна вспомнила, как мрачнел Верделл, когда Ригрета уезжала в город "пробежаться по лавкам". Утренняя сцена ревности, получается, была вызвана вчерашней очередной прогулкой.
– Ригрета, можно тебя ненадолго?
Аяна махнула рукой на гостиную и задумчиво направилась туда сама, теребя подол.
– Твоё лицо уже сказало мне всё, – сморщилась Ригрета, заходя к ней. – Аяна, он очень хороший. Он слишком хороший для меня. Он защищает меня и пытается оберегать, как то дерево в Рети, а я хочу борьбы и страсти.
– Ты хочешь сказать, что просто бросишь его?
Ригрета вздохнула. Она подошла к окну и теребила нежно-лиловые занавески тонкими пальчиками с отполированными ноготками, потом повернулась с грустной улыбкой.
– Я позволила себе помечтать. Я представила, как это – быть с просто хорошим человеком. Совесть укоряет меня за это, но я ничего не обещала ему. Он почему-то решил, что... как это у вас... Он мой, а я его. Но я не его. Я не принадлежу ему. А он не мой. Он женат, а когда разведётся, женится на приличной девушке. Если не выберет он – выберут ему. Опять. Ему не позволят жениться на мне. На актрисах не женятся. Это исключено.
Аяна вспомнила киру Атойо, которая выкинула Верделла из дома на "Ласточку", и вздохнула. Ему совершенно точно не позволят жениться на актрисе. Если только...
– Сбежать? – подняла бровь Ригрета, вглядываясь в лицо Аяны. – Ты об этом сейчас подумала? Сбежать и бродить по просторам прекрасного Арная, меся колёсами грязь? Опять? Романтика дороги? И он наверняка захочет детей. Стирать их и его рубашки в грязных ледяных лужах, как ты стирала штаны Кимо? Или он будет стирать мои, погружая меня в чувство вины и сожаления? Я стремилась не к этому!
Аяна вздохнула и отчаянно прижала руки к вискам.
– Но зачем ты тогда... Для чего ты начала это?
– Я сделала ошибку. Ты никогда не делала ошибок? Я на миг моргнула, позволила себе отвлечься от цели, к которой стремлюсь.
– За эту ошибку будет расплачиваться Верделл. Для него это больше, чем... моргнуть.
– Ты осуждаешь меня?
Аяна молчала, потирая виски. Ригрета была права. Аяна и сама делала ошибки, и, казалось порой, слишком часто.
– Что же делать теперь?
– Ничего. Меглейт Энда очень щедр. Он великодушен и щедр, как кир Суро Лутан, но при этом молод, и он увлечён мною, и увлечётся ещё больше. Скоро он предложит мне поехать на лето в Барфу, и я соглашусь. Он подарит мне немного моря... Там прекрасный лазурный залив, маленький и тёплый, и у него там виноградник. Верделл забудет меня. Мне было... уютно с ним. Надеюсь, он будет вспоминать меня с теплом... когда-нибудь.
– До лета далеко.
– О, за это не переживай. Я сама понимаю, что оставаться тут вечно нельзя. Я приезжала погостить. Мы сегодня встречаемся с Эндой. Думаю, он снимет мне дом, как Лиадэр, и я перееду туда. Ей-то он снимает.
– Лиадэр?
– Дарле Лиадэр. Да. Ты не слышала? Аяна, мне пора собираться. Я займу купальню.
Аяна помотала головой, вставая. Она грустно зашла на кухню, где Вараделта угощала оголодавшего Харвилла всем, что нашлось в погребе, и взяла Конду за руку.
Он ушёл с ней наверх, не задавая вопросов, и так же молча сел на кровать.
– Ты знал, когда знакомил Ригрету с Эндой?
Конда лёг у Аяны за спиной и крепко обнял.
– Да. Я с самого начала понимал, что она ищет не Верделла. А он ищет не её.
Ветер запутывался в кронах кипарисов, качая их и отклоняя в стороны, но они выпрямлялись, зеленея, и тянулись к яркому солнцу в пронзительно чистом высоком небе. Аяна лежала, глядела на деревья и пыталась представить, где завтра окажется этот ветер, и где сейчас тот, который донёс до неё с юга дыхание весны.
– Его сердце разобьётся.
– Нет. Оно надломится, но зарастёт. Айи, он прошёл тяжёлый путь, но его сердце оставалось тут, в мешке, завёрнутым в вышитое полотенце твоей сестры. Он вынул его и неосторожно положил не туда, но оно живое. Оно не разобьётся безвозвратно. Ты считаешь, у них с Ригретой была любовь?
 
– Я не знаю, – вздохнула Аяна. – Я видела, как выглядит со стороны то, что я считала любовью. Это как что-то натянутое между двоими, и тебе даже неловко смотреть. Это что-то над взглядами и над прикосновениями. Без чего всё становится не более чем бессмысленными телодвижениями и трепыханиями. Конда, кто такой Энда? Я не думала, что у них всё так идёт. Ригрета молчит.
– Помнишь, я говорил, что сестра мамы вышла за сына крейта Риго, в результате чего Пулату запретили жениться? Это один из их сыновей, внук Риго и его обожаемой актрисы. Старший же живёт в Харадале как... заверение добрых намерений. Его женили туда, и брак оказался счастливым, поэтому меглейт Энда пока свободен. Возможно, он женится на одной из дочерей орта Давута.
– А... Как её... Диар...
– Кирья Дарле. Да. Они познакомились лет пять назад, на приёме. Она сейчас ровесница Ригреты. Почему ты так смотришь? Он может себе позволить. У него огромный эйнот в Барфе. Возможно, после знакомства с Ригретой она захочет закрепить свои позиции, и через годик детская дворца пополнится.
Аяна стиснула Конду очень, очень крепко.
– Я не смогла бы делить тебя с кем-то.
– Тебе и не надо.
  
20. П-ф-ф-ф!
 
Ригрета упорхнула после обеда, взмахнув новым плащом, ярким, как её улыбка. Аяна сидела, перебирая свои вышивки, разглаживая их на коленях и вспоминая, как начинала и заканчивала каждую, и даже слова, которые говорила над ней, будто пришитые теперь к тканой основе, завёрнутой в аккуратные рулончики, что она теперь разворачивала и  рассматривала.
Конда наряжал Ригрету, будто оборачивая в праздничную упаковку, и вручил её Энде, как подарок. Интересно, как он узнал, что Энда бросится спасать девушку в беде? Хотя, что это она. Это Аяна впервые увидела его на той ярмарке, а Конда-то его знает точно уж не один год.
Та ярмарка, где Верделл купил наконец флейту. Её мелодия была простой, как ветер в листве, и тёплой посреди того холодного дня, пропитанного ароматами зимы и праздника. Алгар наигрывал на флейте, напоминавшей пение птиц...
Она смотрела на вышивку Рогатого духа, вспоминая долину и болота, маму, отца, Солу, Тили и всех, кого оставила три года назад, тоже расправила её и убрала в шкафчик, за стопку полотенец и наволочек, потом скользнула взглядом по полкам.
Портрет Конды лежал на одной из полок, подклеенный крест-накрест тонкими бумажными полосками по линиям сгиба, на которых растрепался. Три года! Ансе рисовал его, сидя в зимней спальне, и почти не сделал неверных линий, которые пришлось стирать потом, как обычно у него получалось. Он сказал, что у Конды красивые черты. Наверное, так же любовался на него, как Аяна сама любовалась на свою кирью Гелиэр, запоминая гармоничные и соразмерные линии, и потом просто перенёс их на бумагу, отточив в памяти.
Конда широко улыбался на портрете. Он изменился с тех пор, виски слегка засеребрились и между бровей залегли морщинки, а на скуле теперь тянулся заметный шрам. Но это было внешним. Это было неважно.
Аяна положила портрет обратно на полку, подошла к кровати и села на неё, потом упала, раскинув руки, на гладкое светлое покрывало. Она увидела его глаза, в которых отражался огонёк свечи, и он коснулся её рук, а потом она увидела... всё остальное. Кровь снова прилила к лицу. Он стоял там, в купальне, и капли воды блестели на ключицах. Он учил её, смеясь, арнайским словам со множеством значений, сидел, направляя её руку над струнами кемандже, повторял присказки и пословицы долины, уточняя произношение, и это было будто купание в бухте, в тёплой летней воде, на которой дробилось солнце. А потом его толкнули в глубину, в его самый жуткий страх, и он падал, но выбрался, и теперь, глядя в его глаза, она видела не огонёк свечи или тёплую бухту. Она видела там пламя, пожирающее мир, и поверхность бездны, усыпанную отражениями звёзд, на которой он поддерживал её своей горячей ладонью, не давая провалиться туда же. Конечно, он изменился. Это было не только внешнее. Это было иным, чем-то гораздо большим.