Тюрьма (СИ)

Они уже расслабились за обильным столом, выпили и закусили, подполковник угощал, он сознавал себя хозяином этого застолья. Пир во время чумы, определила Инга. Якушкин предатель, а кто из них выбросил моего мужа в окно? Кто бил его по рукам, когда он отчаянно цеплялся, в последней попытке спастись, за перила балкона? Теперь веселятся. Архипов, должно быть, кричал, но кто-то из них зажал ему рот, иначе она услышала бы его крик; не исключено, сунули в рот кляп. Расстегнув китель, подполковник, неожиданно багроволицый, каким его, возможно, еще никто не видел, обводил сотрапезников насмешливым взглядом, снова и снова, раз обведет — и опять словно по кругу, и все легонько покачивал головой, кивал и кивал. И кто ни попадет в поле его зрения, всякий несет околесицу, все они из одного теста, подполковник удивлялся и посмеивался про себя. А Валентина Ивановна блаженно улыбалась, радуясь изобилию водки, еды и мужчин, хотя, сознавая свою ослепительную красоту, понимала, что достойна чего-то лучшего.
К Инге подошел официант. От острого чувства голода ее мутило. Но денег оставалось разве что на стакан чая, и официант посмотрел на нее неприязненно. Стакан чая! Он бросил пронзительный взгляд, как в суде последней инстанции, где умеют отделять нечестивых и ни на что не годных от достойных наилучшей участи; многое ему открылось, как только стрелы, выпущенные из его глаз, пронзили Ингу. Удивительные, однако, попадаются порой пассажиры, и вот наглядный пример, куда как показательный экземпляр: сама будто выползла из какого-то подвала, из подземелья, руки не мыты, под ногтями черно от грязи, в волосах трава, а может быть, и вредные насекомые, разные там отвратительные паразиты, и несет, несет от нее, как от помойки, как из могилы, а как ни в чем не бывало является в ресторан и требует стакан чаю!
Но смолчал официант, обиженно и вместе с тем гордо, не снизошел до объяснений с безобразной бабенкой. Спиной Инга ощущала что-то твердое, возможно, самого предателя Якушкина, сидели-то спина к спине. Можно схватить со стола нож и всадить его в бок погубившему ее мужа человеку. Официант, все такой же молчаливый, замкнувшийся в себе, принес ей чай. Инга отпила глоток, и горячая жидкость обожгла горло, она поперхнулась. Но кашлять было нельзя, журналист мог повернуться и посмотреть, что случилось с сидящей у него за спиной особой.
— А дела вот какие, — произнес подполковник в нависшей вдруг над столиком тишине: уловив в его голосе что-то новое, затаили дыхание сотрапезники. — Тюремная жизнь, как известно, еще никому сахаром не показалась. О, конечно, встречаются и такие, для кого тюрьма все равно что рай. Но это редко. А обычному народу, простым людям в тюрьме нечем наслаждаться. Не правда ли, Филиппов? — говоривший с какой-то фамильярной любезностью поклонился в сторону директора «Омеги». — Скажите, вы случайно не подали в отставку?
— Я по-прежнему директор, — ответил Филиппов сумрачно.
— И оставайтесь им. Что я сейчас рассказываю, так это специально для вас, потому что подробности вашей истории мне известны, как никому другому. Кое-кто принял вашу беду очень близко к сердцу, даже чересчур. Например, ваш друг Якушкин. Откуда ему было знать, что местные крючкотворы решили только попугать вас? Он-то воображал, что вы арестованы не понарошку.
— А было понарошку? — вскинул брови директор.
— Разумеется. Я тоже сначала был введен в заблуждение, но скоро скумекал, что к чему… А Якушкин и показания подписал, в которых признавал фактически, что вы, Филиппов, могли знать о готовящемся побеге Дугина.
— Зачем вы это говорите? — сдавленно пробормотал Якушкин.
— Чего только не сделаешь от страха! И как же он решил очиститься от позора, а вас вызволить из тюрьмы? Он решил сдать бежавшего из зоны Архипова.
Хотя все эти новости далеко не сразу уместились в захмелевшей директорской голове, Филиппов словно все понял в одно мгновение, прогнал щедро подкинутые ему подполковником факты через скорый суд и с важным видом заявил:
— Якушкина я уволю.
 
Журналист, до этого стыдливо игравший рюмкой, расплескивая на скатерть ее содержимое, засмеялся:
— Уволишь? Из средств массовой информации?
— Предавать нехорошо, гадко, — напыщенно возразил директор. — Известно ведь, чем кончил Иуда. Он был доносчиком. Я ошеломлен, друг.
— Известно, чем кончают стукачи в зонах, — вставил подполковник, любуясь директором и журналистом и краешком глаза едва заметно подмигивая народной избраннице.
— Известное дело! — одобрительно кивнул Филиппов.
Якушкин обменялся взглядом с Валентиной Ивановной, улыбнулся в ответ на ее лучезарную усмешку, заодно давая понять, сколько между ними общего: они-то понимают, какой нелепый характер принял разговор, но что поделаешь с пьяными людьми!
— Ты меня убьешь? — спросил он с иронией.
— Убью, — ответил директор, — если ты раньше сам не сунешь голову в петлю.
— Так диктует Омега? Этаким речам ты научился у французского мыслителя?
— У французского? — выразил удивление подполковник.
— У меня путь русский. — Директор горделиво выпрямился на сиденье.
— Омега выше границ и национальностей, — сказал Якушкин. — Ты на нее не очень-то ссылайся, не по зубам, пожалуй. А я никуда голову не суну.
Директор воскликнул, округлив глаза:
— Ты не повесишься на смоковнице?
— Ни на смоковнице, ни на каком-нибудь крючке.
— Ну что вы будете делать с этим человеком, подполковник?! — всплеснул руками Филиппов.
— А что бы вы с ним сделали? — обратился подполковник к депутату.
— С кем?
— С Иудой.
— А кто здесь Иуда? — изумленно вопросила Валентина Ивановна и брызнула по сторонам глазками.
— Он — Иуда, — подполковник ткнул пальцем в грудь Якушкина.
— Он предал меня, — сказал Филиппов.
Народная избранница, ободряюще улыбнувшись директору, спросила:
— Что же с вами теперь будет?
— Не знаю, — ответил раздосадованный директор. — Только здесь мне не место. Будь проклят этот мир! Мир лжи и насилия!
Официант, заслышав эти громкие проклятия, повернул голову в сторону пирующих, но Инге почудилось, что смотрит этот парень на нее одну. И вдруг ей стал ненавистен не только Якушкин. Чем лучше его этот официант, меряющий ее презрительным взором? А эта баба, неведомо как попавшая в круг людишек, справляющих тризну по загубленному ими человеку, — кому она беспрестанно улыбается? Может, ей, Инге? Или смеется над ее жалким видом?
Филиппов встал и, спотыкаясь, побрел к выходу, а Якушкин догнал и обнял его за плечи. Директор бормотал:
— Надо было лететь, лететь… Самолет… Где это видано, чтобы депутат трясся в поезде…
Якушкин объяснил:
— Федор Сергеевич все подстроил, он мастер и фантазер, большой чудак, его хлебом не корми, только дай обстряпать подобные делишки… Такая, дорогой, вышла у него мистификация, что дальше некуда. И сцену в ресторане он придумал. Я только не понимаю зачем. Разоблачает, указывает, в меня пальцем ткнул… Он романы пишет, как думаешь?
Филиппов не ответил, он не думал. Подполковник небрежным жестом подозвал официанта, чтобы рассчитаться. Сколько у него денег! Инга нутром чуяла: огромными суммами ворочает этот человек. Зачем ему столько? И почему пусто у нее в кармане?
Щедро одарил чаевыми подполковник официанта, а затем, подхватив даму под руку, повел ее из ресторана. Инга поплелась за ними, голодная, злая. Они медленно двигались по вагонам, погруженным в сон и полумрак. Филиппов и Якушкин уже скрылись в купе. Инга, остановившись возле туалета, смотрела сквозь дверное стекло в глубину вагона, ожидая, пока и подполковник с женщиной исчезнут из поля зрения. Нужно было вообще выждать. Она вышла в грязный тамбур и, привалившись спиной к стене, уставилась в непроглядную темноту за окном.
В купе не скоро угомонились. Почему-то решили поднять Валентину Ивановну на верхнюю полку и за дело взялись всем могучим мужским коллективом. Народная избранница взмыла к потолку купе, а снизу ее энергично и чувствительно хватали за руки, за талию, за ляжки. Уперлась головой в потолок Валентина Ивановна. Мужские прикосновения сильно ее развлекали, и она пронзительно, визгливо, как от щекотки, смеялась.