Тюрьма (СИ)
Виталий Павлович оторопел. «Снайпер», было дело, ударился в туманные высказывания, а вот и новые аллегории, на этот раз военно-медицинского характера, стратегические, толкающие в тень, отбрасываемую каким-то загадочным и страшным догматизмом. Где догмы, там мрак, неизвестность, как в случае подводной части айсберга, западня, риск краха. «Снайпер» и подполковник гнут что-то свое, что-то проповедуют, но поди-ка угадай, что у них на уме и за душой? Это догматики, и таинственные догмы свои они умеют внезапно превращать в жупел. Один жупел, другой… Не лучше ли убрать, ликвидировать, пока то, что выглядит страшной сказкой, не стало погибельной былью? Но Виталий Павлович взял себя в руки и не раскрыл, что обескуражен и заглядывает в бездну возможных страхов.
Несколько времени спустя, уже накануне переговоров Орест Митрофанович пожаловался на недомогание, даже прилег и горестно закрыл глаза, поскрипывая пружинами кровати. Недомогание заключалось не в чем-то определенном; высовываясь из поникшего тела, корчило скорбные гримаски, показывая, что куда как явственно выражается в общем ухудшении состояния здоровья, не удивительном, если принять во внимание далеко не юношеский возраст Ореста Митрофановича.
Среди хаоса недоумений, поглотившего толстяка, пробегало и сокрушение о том, что ему, может быть, теперь не посчастливится присутствовать на переговорах, а он так мечтал попасть, так грезил ими. И тут кстати, реализуя все еще сказочный сюжет, пришел Вася, довольно абстрактно назвавшийся представителем местной прессы. Орест Митрофанович страшно обрадовался, бурными жестами и короткими, как междометия, восклицаниями обозначая Васю как своего заместителя, Филиппов же, доверчивый ко всему, что не мешало сконцентрироваться на тюремной конституции, не почувствовал подвоха. Впрочем, у Васи было удостоверение сотрудника газеты; это устроил могущественный Виталий Павлович.
Вася тактично и умно, как заправский член дискуссионных клубов, поговорил немного об огромном интересе, который проявляет местная пресса к событиям в смирновской колонии. Редакторы будто на иголках, репортеры активно недосыпают. Читатели тоже в страшном напряжении. Все жаждут новостей. Следствием газетного интереса и является его, Васи, визит к пламенному и заслуженно снискавшему популярность защитнику человеческих прав Причудову. Вася мог бы действовать самостоятельно, не утомляя правозащитников своими просьбами, но известно, что лагерная администрация терпеть не может прессу, боится ее как огня, и она, естественно, сделает все возможное, чтобы не допустить Васю на переговоры. А вот если правозащитники примут его в свое лоно, задача его замечательно упростится.
Офицер Крыпаев, уже совершенно изживший свои страхи перед дугинскими злоумышлениями и кознями, смотрел на все эти приготовления в тесном мирке филипповцев со снисходительной усмешкой. В отношении перспектив демократического движения подполковник рассуждал следующим образом: пока его участники одержимы разными громкими идеями, активны, предъявляют требования, заявляют свои права, они демократы и смахивают на Чернышевского, строго глядящего с портретов, а когда будут одернуты и приструнены, обернутся мутной либеральной массой и уподобятся Керенскому, бегущему из Зимнего в дамском платье. Посмеивался Крыпаев и над майором Сидоровым, который не уставал тревожиться о его личной безопасности.
Верит ли он, что осужденные, с захватом Дугина-младшего на переговорах, попятятся и в конце концов выбросят белый флаг, подполковник понять не старался. Не вера ему нужна, тем более какая-нибудь туманная, кое-как укрепленная на сомнительных аргументах, а твердая и бодрящая сила практики. В конечном счете не было у него сейчас задачи важнее, чем выйти с честью из сурового испытания, из сложившейся щекотливой ситуации. А смелый и вполне обоснованный захват вожака, обезглавливающий бунт, должен был как нельзя лучше поспособствовать решению этой задачи.
Лагерный Дугин ни за что не решился бы на личное участие в переговорах, если бы не был посвящен в план, преображающий его в героя, идущего чуть ли не на мученическую смерть и счастливо ее избегающего. Многие отговаривали: шаг рискованный, подумай, долго ли до беды. Дугин принимал немножко потустороннюю, трагическую позу, а в душе посмеивался, воображая, как не только выйдет сухим из воды, но и обманет все ожидания и пророчества братвы. Если еще недавно он предполагал идти с восставшими до конца и разделить с ними их участь, то теперь, когда брат сообщил ему о своих хитроумных разработках, уяснил, что лучше ему, человеку, которому грозит куда более серьезное, чем рядовым мятежникам, наказание, своевременно унести ноги. Разыгрывая перед друзьями героико-драматическую пантомиму, хмуря брови, он говорил с металлом в голосе: я заварил кашу, я и пойду. И дрыгал ногой, знаменуя начало пути.
Дальнейшее развитие событий в лагере его уже не интересовало. Последняя милость, которой он одарил собратьев по несчастью, заключалась в том, что, выбирая делегатов на предстоящую встречу и, следовательно, вероятных кандидатов на переход в мир иной, он обошел вниманием истинный цвет лагерной элиты. Так в состав делегации попали заметные, но все же пустые людишки вроде крикуна Гонцова. Не исключено, этим отбором Дугин-младший обнаружил тайную мечту, чтобы стихия лагерной вольницы бурлила и после его бегства.
Депутат Валентина Ивановна полагала, что умным молчанием и лучезарностью кидаемых по сторонам проникновенно-внимательных взглядов создаст фон, на котором двухсторонняя встреча пройдет в атмосфере трезвой сдержанности, исключающей грубые выражения, взаимные враждебные выпады и неправильные суждения о роли женщины в современном обществе. От мужчин всего можно ожидать, особенно когда они делятся на военных и осужденных, однако она даст такие изображения целомудрия, богатого житейского опыта и едва ли не материнской доброты, что ни у кого не повернется язык назвать ее выскочкой, не по праву выбившейся в люди и очутившейся на главных высотах парламентаризма. Майор Сидоров, однако, принялся с самого начала, как бы издалека, подводить мину под эти ее радужные убеждения и мечты. Она говорила о приверженности своему депутатскому долгу, а майор утверждал, что участие в опасных мероприятиях — совсем не женское дело. Войдя в раж, майор пустился в аргументацию дурного тона. Он напомнил Валентине Ивановне, как она, расслабившись в объятиях мерзавца Причудова, валялась на земле у стен лагерной администрации. Это уже слишком, вдруг взвизгнула женщина, явно покоробленная. Я в данном случае подвергаю критике не вас, а подлейшего из подлейших — Причудова, пояснил майор. Чем этот человек лучше тех, сгрудившихся по ту сторону колючей проволоки? А она, Валентина Ивановна, приведена лишь в качестве примера, показывающего, каково это, быть невинной жертвой и, собственно говоря, слабой, беззащитной женщиной. Вспомните, вспомните, дорогая, я шел тогда на приступ, я шел усмирять бунтовщиков и занес ногу, и я мог наступить на ваше чудесное личико, на вашу умную головку. Только вмешательством высшей силы было предотвращено это чудовищное и заведомо позорное явление. Но упомянутая сила не всегда вмешивается, раз на раз не приходится. И что будет, если в переговорной камере, если в каком-то тесном, сыром, тусклом помещении вас опять же опрокинут, сомнут и вместо спокойных, вдумчивых лиц коллег-депутатов, готовых вас внимательно выслушать, вы увидите грязные и готовые на вас с неимоверной тяжестью опуститься подметки башмаков целой орды Причудовых? Майор носился по кабинету, как впавший в экстаз поэт, а Валентина Ивановна неожиданно шепнула таинственно:
— Тогда и вы не ходите. Это мое условие. Чтоб вместе… Сходим в другое место.
— Куда же? — воскликнул изумленный майор.
— Да хоть в театр. Этот ваш город располагает театром?
— Как же, имеется…
Присутствие майора на переговорах и без того не предполагалось, даже считалось недопустимым, но с Валентиной Ивановной его связывали теперь поэтические и отчасти шутливые, шаловливые отношения, и посвящать ее в эту чисто практическую сторону дела было не обязательно. А театр… ну, если это не шутка, так отчего же и не посетить? Женщина, которую с таким трудом удалось отговорить от участия в неженских делах, заслуживает минутки отдыха и развлечений.