Корзина желаний (СИ)
Вийон решительно зашагал к своему дому, находившемуся в Горелом переулке. Пожары в этом районе не были редкостью: соломенные домишки, лишь кое-как обмазанные глиной, вспыхивали как свечи от любого огонька, а готовили еду тут, как правило, на открытом огне. Вийон услышал мальчишечьи крики, проходя мимо небольшого соседского сада, и, кажется, узнал голоса Эбрана и Гета, но, как он не крутил головой, не смог отыскать сыновей.
Он вошел в дом и облегченно вздохнул: Саджира тут не было. Элеса возилась на кухне – злая, недовольная, как и всегда. Когда и как она изменилась, превратившись из красивой улыбчивой девушки в существо неопределенного пола с раздувшимся телом, с вечно прищуренными и недобро поблескивающими глазками, с плотно сжатым ртом и пренебрежительно скривленными губами.
Вийон стал рассказывать о том, что происходит, что скоро его, возможно, посадят в яму и на этом жизнь его закончится, но прервался, так и не договорив. Элеса не слушала его: гремела посудой, переставляла горшки, иногда даже разговаривала сама с собой, вслух вспоминая какие-то хозяйственные мелочи. Он для нее не существовал вовсе, был пустым местом или кем-то, кого можно унизить и из кого можно вытрясти деньги, но его заботы и беды ее никак не касались. Вийон ясно представил, что будет если он остается и продолжит ей надоедать: Элеса снова что-нибудь потребует или обвинит его в том, что он подстроил все специально, чтобы устранить себя от необходимости обеспечивать семью. Она придумает любую чушь, и тут же поверит в придуманное, не желая проявить даже крупицы сочувствия к бывшему мужу. От той девушки, которой она была когда-то, не осталось ничего – не только внешне, но и внутри, эта девушка умерла или исчезла, кто знает? Смотря на жену, Вийон сейчас, как и раньше, испытал чувство вины от мысли, что он, возможно, стал причиной или одной из причин этого медленного, растянувшегося на годы, превращения. Кто знает, вдруг эта девушка, живя во дворце, а не в лачуге, расцвела бы или, по крайней мере, сохранилась бы такой, как была, на долгие годы? Он не знал, в какой мере виноват в том, что случилось. Вийон вздохнул и замолчал, а затем тихо покинул кухню и вошел в комнату.
В их маленьком доме была только одна комната, отделенная от кухни тонкой, обмазанной глиной перегородкой. Большая кровать была огорожена двумя прямоугольниками ткани, представлявшей собой сшитое из многочисленных лоскутов полотно, грязное и рваное – стирать эту ветошь было уже нельзя, ткань расползалась в руках. Слева от хозяйской кровати стояли лавки, на которых спали мальчишки, справа находилась небольшая кроватка Иси. Девочка находилась там и сейчас – играла с куклой, а когда в комнату вошел отец подняла голову и посмотрела на него.
Как же она была красива и мила! Вийон почувствовал, что сердце его тает. Он раскрыл руки и Иси, вскочив, бросилась его обнимать. Она прижималась к нему со всех своих детских сил, словно матрос разбившегося корабля, сжимающий попавшуюся под руки доску посреди разбушевавшейся стихии; словно котенок, взобравшийся на дерево и цепляющийся за ствол во время сильного урагана, который, в ином случае, подхватит его и унесет с собой. Вийон наклонился и тоже обнял ее.
– Как ты, малышка? – Спросил он.
Она что-то неразборчиво ответила. Вийон потрепал ее по макушке и немного отодвинул, чтобы заглянуть Иси в глаза. Глаза ее были такие же красивые, мерцающие, со зрачками цвета древесной коры с крошечными вкраплениями рыжего цвета – в точности такие же, как когда-то у ее матери.
– Тебя не обижают?
Иси отрицательно замотала головой.
– Все хорошо?
Теперь она закивала. Кажется, ее глаза увлажнились – почему это? «Наверное, показалось», – подумал Вийон.
– Знаешь, может случится так, что мы больше не увидимся. – Вот теперь он ждал, что в ее глаза заблестят, но ничего подобного. Иси смотрела на него серьезно и внимательно. Неужели она была еще слишком мала и просто не могла понять, что он такое говорит? Или ей все равно? Нет, он не хотел и не мог верить в последнее. Элеса еще не могла испортить ее, не так рано! Иси не понимает, вот и все. Он сжал ее плечи и, стараясь говорить медленно и внятно, произнес:
– Это не потому, что я так хочу. Просто… – Вийон замялся, не зная, стоит ли рассказывать про долг, жестокость Бейза, долговую яму и прочее и решил, что не стоит. – Такова жизнь. Не все получается, как мы хотим. Но ты должна знать: я очень, очень люблю тебя. Я всегда буду тебя помнить, чтобы не случилось. Понимаешь?
– Да, – ответила Иси. Она протянула руку и погладила Вийона по короткой бороде, которую он отрастил за последние недели. Прижала руку к его щеке. – Я буду помнить тебя столько, сколько смогу.
Последняя фраза прозвучала немного странно, но Вийон не заметил этого из-за нахлынувших чувств. Ее пальцы касались его щеки так ласково и нежно, как пальцы Элесы когда-то. Вийон любил дочь больше, чем кого бы то ни было, может быть даже, на всем свете он любил только одну ее, но ужас состоял в том, что он любил ее не только как дочь. Он не знал, когда, в какой день и год к его чистой родительской любви примешалось эта мутное противоестественное чувство, но себя самого во время игр и объятий с маленькой дочкой он боялся и презирал больше, чем кого бы то ни было. Откуда в его чувстве, в его святой отеческой любви, в лучшем из плодов, что могла породить его несовершенная душа, завелся этот немыслимый, гнусный червь? Его никогда не тянуло к детям, но в случае дочери это было что-то особенное совсем странное. Может быть, причина в том, что никто на всем свете не любил его, кроме Иси, и вся накопленная в его душе любовь и страсть стремились вырваться наружу по единственному открытому пути, к единственному человеку, который любил Вийона и доверял ему настолько беззаветно, что мог бы принять даже эти, абсолютно порочные и разрушительные чувства? Страшная возможность воспользоваться доверием и любовью Иси била ему в голову, разрывала душу на части еще до ухода из семьи. Он гнал эти мысли, не хотел признаваться себе в том, что чувствует и чего хочет, молился Князьям Света о том, чтобы демоны убрались из его души, и, возможно, не стал спорить с Элесой и что-либо доказывать ей, когда она вышвырнула его из дома, в том числе и потому, что без него в доме Иси, возможно, будет в безопасности. Он слишком плохой человек, слишком слабый – что, если когда-нибудь он сорвется и сделает то, что наполняло его ум ужасом, а тело – вожделением? Нет, лучше уж он отрежет себе руки и другие органы, вырвет глаза, вырежет внутренние органы, или же просто уйдет и не будет появляться в доме, чем допустит подобное. У Иси впереди долгая жизнь, она должна быть счастлива, если только такой дурной человек, как ее отец, не станет мешать ей.
Он вдруг услышал возню и шум, мальчишечьи голоса, повернул голову – но не увидел ничего, комната по-прежнему была пуста. Однако, чувство, что Эбран и Гет совсем рядом, не покидало его – Вийону казалось, что он слышит, как они ходят и переговариваются, но он все же никого не видел. Тогда его объял ужас: выходило, что преследовавшие его в последние дни мистические силы пришли за ним следом, в этот дом и то ли забрали себе его сыновей, то ли просто издевались над ним, издавая звуки, подражавшие их голосам и шагам.
– Ты слышишь это? – Тихо спросил Вийон у дочери.
Иси кивнула.
– А видишь их?
Девочка сделала неопределенное движение головой. Кажется, ее губы шевельнулись, но корзинщик ничего не услышал.
– Давно это так?
Она покачала головой из стороны в сторону: «Нет».
Вийон выпрямился.
– Я должен идти, малышка. Прощай.
– Прощай, – откликнулась девочка с грустью, не отводя взгляда от его глаз.
Больше всего ему хотелось прижать дочку к себе, остаться, или же схватить и унести ее с собой, но ничего из этого он не мог позволить себе сделать. Он повернулся и ушел, чувствуя спиной, что маленькая Иси смотрит ему вслед.
Глава 7
Четыреста лет тому назад в Ильсильваре отменили рабство, но люди не стали равны: сложившаяся еще до реформ Разима Освободителя градация сословий сделалась более жесткой, стремясь превратиться в систему каст, при которой переход из одной социальной группы в другую становился все более затруднен. Декларировали, что существуют четыре основных касты: вассаим – те, чья власть основана на мудрости; арсаим – те, чья власть основана на оружии; нутасаим – те, кто приобретает власть с помощью богатства; и иесаим – те, кто не имеет власти, не может ее приобрести и всю свою жизнь должен повиноваться тем, кто власть имеет, в надежде в следующей жизни родиться более удачливо. Однако, попытки ввести жесткую систему каст в конечном итоге не удались, прежде всего из-за бесконечных споров и ссор среди «мудрецов»: гешское священство претендовало на исключительное положение в этой касте, в то время как императорская власть уже и тогда весьма лояльно относилась к великому множеству колдунов, ересиархов, духовных учителей и философов с целыми философскими школами, начисто игнорировавшими гешскую догматику или извращавшие ее до невообразимой степени. Разделение в касте вассаим, умаление власти гешцев и даже временное изгнание их привело к обширной полемике о том, каковы подлинные истоки духовности и каким образом приобретают ее три остальных касты. Итогом дискуссии стало мнение о том, что у каждой из каст (кроме неимущих иесаимов) – свой источник духовности, и жрецы и мудрецы, хотя и имеют к духовному миру наиболее широкий и полный доступ, не могут, однако, объять целиком все незримые связи между мирами высших истин и грубых вещей: у воинской аристократии и наиболее влиятельных торговцев есть к этому высшему миру какие-то свои, особенные тропы. Только иесаим, неимущие, считались не имеющими собственного, прямого доступа к духовности, и долженствующими получать эту духовность посредством других, в первую очередь, конечно, жрецов и мудрецов.