Чебурашка (СИ)

Мы так торопимся, что даже не здороваемся с Гамлетом и Аревик, выходящими из дома напротив. Это не свойственно Степе. Он всегда очень вежлив, а с дочкой Гамлета уж и подавно. Оно и не удивительно. Аревик не зря носит свое имя. Она прекрасна, как солнце.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И тот факт, что мой мальчик попросту ничего не видит вокруг, заставляет сердце бахать быстрей и быстрей, словно впрок. Словно, переступив порог квартиры, оно разорвется, и мир вокруг прекратит свое существование в том виде, к которому мы привыкли.
В глубине души я знаю, что это не так. Потому что наш мир уже рухнул. Целых сорок пять минут мы живем в совершенно новой реальности, просто не до конца осознали этот факт, хотя инстинкты не обманешь. Они работают на пределе и резонирующими вибрациями надвигающего шторма тормошат внутренние органы.
Каждое Степино движение выверено и доведено до автоматизма. Вот он снимает свои зимние кроссовки и убирает их на обувную полку. Вешает пуховик на свой личный крючок в шкафу. Убирает на полку ниже спортивную сумку.
— Степа, у тебя же тренировка через семь минут начнется!
— Пожалуй, я ее пропущу, — от его ответа внутри все холодеет. Началось. Неизбежное падение в пропасть.
— Степ, как же так?
— Я устал. Хочу один побыть. Можно?
И не дожидаясь ответа запирается в комнате. Даже жду, что звонко хлопнет дверью, но этого не происходит. Напротив, все слишком обыденно. И это спокойствие пугает меня до чертиков. Там, в той моей-его комнате со всех сторон смотрит синими глазами Матвей Соколовский.
Мне страшно. Мне так страшно, что дыхание обрывается, а пульс то скачет, то замирает. Ноги ватные, во рту сухо, а язык, кажется, распух и перекрывает доступ кислороду.
Еще никогда на моей памяти Степа не отказывался от тренировки.
Никогда.
Все очень и очень серьезно.
Мне надо тоже побыть одной и тщательно все обдумать. Возможно, у меня есть полчаса Степиного терпения, а может, нет и десяти минут. Мой мальчик на пределе. Знаю это.
На автомате готовлю гречку с курицей, овощной салат. Безотчетно нервным волчком кружу по своей маленькой кухне, собирая все углы руками, ногами и даже головой, словно нахожусь здесь впервые. Но боли не чувствую. Огромная черная дыра внутри высасывает все силы и эмоции, сводя ощущения лишь к неприятному холодному предчувствию, окутывающему меня ледяной коркой.
Миллионы раз я представляла себе нашу с Матвеем встречу. Заготовила сотни сценариев. Сочинила миллион диалогов. Придумала ответ на каждый возможный вопрос или фразу. Выработала для себя идеальную стратегию поведения.
И все равно облажалась по полной.
Видимо, семнадцать лет — недостаточный срок, чтобы разбитое влюбленное сердце смогло простить и забыть обиды. Хотя нет, не правда. Если бы дело было в простой обиде… В одних лишь его словах… Я бы простила. И с легким сердцем жила дальше. Но вот только любые слова и любая обида меркнут на фоне поступка, перечеркнувшего все самое светлое и доброе, что я к нему испытывала.
Такое не прощают.
Никогда.
Однако предательница-память, словно издеваясь, подсовывала иные, счастливые воспоминания, наполненные нежностью, романтикой и первыми поцелуями.
Прошлое
Победа?
Победа! Господи, да!
Да! Да! Да!
Душа ликовала, а сердце отбивало барабанный марш победы. Одному богу известно, что я пережила за время боя Матвея и … и даже не помню, как звали его соперника.
Я все боялась, что Соколовскому вот-вот прилетит страшный удар в голову и испортит его такое красивое лицо. Божечки, пусть этого никогда-никогда не случится! Пожалуйста-пожалуйста!
Если до этого вечера и был хоть один шанс не влюбиться без памяти в Матвея, то после не осталось и намека на него. Невозможно красив. Нереально притягателен. Наглый. Самоуверенный. Дерзкий. Сильный. Быстрый. Ловкий.
Наверное, я могу до полуночи осыпать эпитетами Соколовского и ни разу не повториться.
 
Бокс — это страшно.
Боксер Матвей Соколовский — это самое прекрасное, что мне доводилось видеть в этой жизни.
И то, как он смотрел на меня в перерывах… мамочки, у меня внутри все органы сплетались в тугие косы.
Я ждала его у гардероба. Матвей вышел с мокрой головой, благоухающий мятным гелем для душа и морской свежестью дезодоранта и накинул капюшон своей идеально белой толстовки.
Когда Матвей приблизился, я заметила его необычный, даже странный взгляд. Он то и дело соскальзывал на мои губы и там задерживался, отчего казалось, что с ними что-то не так. Я нервничала, кусала нижнюю губу, думала о том, что он смотрит, и нервничала еще больше.
— Поздравляю, — пискнула я и порывисто обняла парня, отстранившись в ту же секунду.
— Ерунда, просто товарищеский турнир. Эта победа даже нигде не зачитывается, — небрежно отмахнулся он, продолжая буравить меня своими темными глазищами.
— Вовсе не ерунда! Это было потрясающе! Ты — молодец! Твою победу надо отпраздновать! Купим торт!
— Купим торт? — удивился он.
Удивился! А мне бы хотелось, чтобы он улыбнулся. потому что самой мне хотелось улыбаться без остановки. Потому что он такой классный. Потому что я здесь, рядом с ним. Потому что смотрит на меня вот так, почти ласково. Потому что зовет Зоей, а не Чебурашкой. Потому что внутри у меня все ликует от сопричастности к нему.
— Конечно. Зайдем по пути к Гамлету. Он по субботам помогает отцу в магазине на углу.
И да. С Гамлетом мы подружились. Он хороший. И очень воспитанный. Его мама — врач. А отец держит небольшую продуктовую лавку. Ассортимент в ней небольшой, но все продукты свежие.
— Ты хочешь, чтобы мы пошли к тебе? — уточнил Матвей, а мне вдруг стало неловко.
Мы действительно даже не обговаривали ничего такого. Сегодня он сдал Глебову последние хвосты, заниматься школьными предметами нет необходимости, а значит и его визитам в наш дом пришел конец. Наверное, я ужасный человек, но в этот момент я сожалею, что у Матвея больше нет ни двоек, ни пропусков.
Внутри меня стремительно прорастает зерно сомнений в том, что мы и дальше будем общаться. Я считаю Соколовского другом, но сам он ни о чем таком не говорил. Боже, да даже никто в школе не знает, что мы проводим вместе время вне гимназии. Разве что Глебов догадывается.
Меня не любят в классе. Остальным в школе нет до меня дела. В принципе, если уж по-честному, я и сама не стремилась ни с кем подружиться. Зато Матвей настоящий любимчик. Не хотелось портить ему репутацию собой. Хотя, вру. Мне было страшно, что при одноклассниках Матвей сделает вид, будто меня не существует, когда я напрямую с ним поздороваюсь или обращусь. И после этого станет невозможным любое дальнейшее общение, потому как мое сердце попросту не выдержит. Нет, я верю, что он хороший человек и все такое, но мы слишком мало знакомы, чтобы я могла не сомневаться. А потому сознательно выбрала позицию страуса, ожидая действий с его стороны.
Но сам Матвей никогда даже не предпринимал попыток обнародовать нашу дружбу (а в то, что между нами она существует, я верила свято). Я его не осуждала. В конце концов до одноклассников мне нет никакого дела. Привлекать к своей персоне лишнее внимание, особенно через Соколовского, совершенно ни к чему.
Они же нас просто сожрут.
Особенно эта Кристина.
Не подавиться даже. Каждую косточку обглодает и еще и ложкой по черепу постучит, добавки попросит. Я вижу, как Новикова злится. Жаль, не у кого спросить, но думаю, у них с Соколовским что-то было. Ну, или просто всея императрица недовольна посягательствами на личное пространство своего подданного такой деревенщиной, как я, недостойной даже дышать с ними одним воздухом.
— Ой, прости… Это я по привычке, — пошла на попятную прежде, чем Матвей отказался идти в гости. — Тебе, наверное, домой надо… Отпразднуешь победу с родителями.