Мы не твои (СИ)

— Понимаешь, я тоже готов был взбеситься сначала, но… подумал, может, реально нужна какая-то помощь?
Я была рада слышать, что Илик готов оказать кому-то помощь. Вспоминала его, того, каким он был в первые дни, даже месяцы нашего знакомства.
Угрюмый, замкнутый, обиженный на весь мир.
Я не могла сказать, что он злой. Нет. Скорее… раненый. Раненый самим собой.
Немного оттаивать он стал после того, как я рассказала про маму. Стал терпимее что ли.
И очень изменился узнав, что Зоя жива.
Правда, когда Илик понял, что Зоя вышла за другого и все равно потеряна для его брата Тамерлана, он снова замкнулся.
И вот теперь звонок Никиты, кажется, выводит его из мрачного состояния.
— Завтра поедешь со мной? Поможешь? Ты ведь моя правая рука, мои глаза.
— Конечно поеду, я же твоя сиделка.
— То есть, поедешь только потому, что сиделка? — он пытается сказать это обиженным тоном, но я понимаю — просто шутит, пытается меня «купить».
— Конечно, только поэтому. Еще и стребую с твоего брата удвоить зарплату за день. Я не нанималась твоих друзей развлекать.
— Ах ты какая! Пора тебя уволить, Надежда. Ты стала слишком много себе позволять.
— Разве? — Подхожу ближе, начиная расстегивать его рубашку, — а мне кажется я еще ничего такого не позволяла…
— Так позволь?
Он усаживает меня на колени, мы целуемся, а потом…Потом оказываемся в постели несмотря на то, что до вечера еще далеко.
Увы, на следующий день я еду не с Иликом, а с его мамой, и не на встречу, а в больницу.
Она чувствует себя не важно. Тамерлан просит меня помочь, потому что с Самадом ей ехать не очень ловко.
Полдня мы проводим в клинике. Я поддерживаю Замиру Равильевну как могу.
Дядя Товий, на правах главврача, приглашает нас в кабинет, очень тепло общается с мамой Ильяса, правда, и ей выговаривает за то, что она совсем о себе не заботится. Напоминает о детях и внуках. О тех, которые есть, и о тех, которые еще будут.
Потом, уже дома Замира Равильевна спрашивает меня, как дела у Ильяса, не готов ли он еще начать лечение.
Мне трудно с ней об этом говорить.
Разве я могу на него как-то повлиять? Скорее нет, мне кажется.
А вот она считает, что да.
— Он прислушивается к тебе Наденька. Ты должна только чуть-чуть его подтолкнуть к этому. Ему нужно лечиться, доктор сказал, что это возможно, что все получится, только нужно захотеть. Да, ему будет непросто…
Она подробно пересказывает мне все то, что мы вместе слышали в кабинете Товия Сергеевича. Это он говорил с ней про Ильяса, а сам поглядывал на меня, да так, что у меня щеки становились пунцовыми.
Я слушаю ее, поддакиваю, обещаю. Но внутри все замирает.
Я знаю, что не смогу ничего ему сказать. Ни о чем попросить.
Вечером Илик взахлеб рассказывает о встрече, о проекте, о своих ребятах, о Никите. И об Алисе тоже. Мельком. Коротко. Только говорит, что она пытается разрабатывать какое-то приложение для детей-инвалидов.
— А как ты провела день, Воробушек?
— Прекрасно. Мы с твоей мамой были в клинике, встречались с Товием Сергеевичем. Он ей рекомендовал смену обстановки, сказал, что обязательно нужно поехать на родину, в горы, там ей сразу станет легче.
— А что мама?
— Ну, как она уедет от вас? От тебя? Ты ведь… — прикусываю язык, чтобы не наговорить лишнего. Конечно мама Ильяса не бросит его такого, хотя она не так много времени с ним проводит, но все же.
— Ясно. Мама будет добивать себя, но не бросит сына-калеку?
— Прости, я не то хотела сказать.
— Ладно тебе, не пугайся так, мой компас земной…
Мы замолкаем. Он очень давно не называл меня так. Я была… я была Воробушком… Наденькой, Надеждой, Надюшей, Надей… Сладкой, маленькой, милой, даже… даже любимой, хоть он и говорил это в порыве страсти и не всерьез, но…
— Прости, Воробушек, я… слишком много событий сегодня, адреналин бурлит и… глупость. Прости. После ужина придешь?
Киваю, забыв, что он не может увидеть.
— Ты кивнула. Я почувствовал. Это значит — да? Или…
— Да, конечно.
— Так говоришь, словно я тебя силком тяну. Не хочешь — не надо.
 
— Хочу. Ты знаешь.
Он на самом деле знает, как сильно я этого хочу.
Быть с ним, быть рядом.
— Надя, я тоже этого хочу. И… я знаю что сегодня вам говорили в клинике. Это твой дядя Товий. Он ведь обо мне говорил, да? О лечении? Обо всем об этом?
— Нет. Он… Хорошо, да, он говорил. И мама твоя просила меня с тобой все обсудить, но я…
— Считай, что ты обсудила, малыш…
Его голос не злой, не грубый, наоборот, очень ласковый, нежный, спокойный. Он протягивает руку, ладонью вверх. Словно просит, чтобы я дала ему свою. Мы переплетаем пальцы. Он подтягивает мою кисть к губам, прижимаясь к тыльной стороне.
— Я подумаю. Попробую. Может, что-то и получится.
Илик говорит вроде бы спокойно, но я чувствую какой ураган у него внутри!
И такой же ураган у меня.
Я боюсь поверить этому счастью! Боюсь!
И в то же время… боюсь того, что будет, если он встанет на ноги.
Хочу и не хочу.
Господи, Надя! Проклятая эгоистка! Опять думаешь, что можешь решать судьбы людей? Как тогда, с мамой? Ты убила ее своей злобой, предательством, себялюбием, трусостью! Думала только о себе!
Мало тебе того, что случилось тогда? Опять пытаешься решить свои проблемы за счёт других?
Ругаю себя мысленно, готова по щекам отхлестать. Стою губу закусив почти до крови.
— Надя, с тобой все в порядке?
— Да, Илик, я… я просто не знаю, что сказать! Я так… счастлива!
Наглая ложь.
Ты так несчастна! Потому что знаешь, что будет потом.
Он бросит тебя. Ты не будешь ему нужна, и он тебя бросит.
А если не бросит, будет пытаться из благородства сохранять видимость отношений?
Это еще хуже. Противно, мерзко.
Нет, Надя! Мерзко думать о том, как хорошо было бы если бы Ильяс, так и остался инвалидом! Вот это мерзко.
— Что ты, милая? Ты дрожишь…
— Прости меня, Илик, я…
— Что?
Чувствую, как крупная соленая капля падает на наши сцепленные руки.
— Я боюсь. Мне страшно. Я не хочу, чтобы ты вылечился, потому что тогда ты меня бросишь.
Говорю правду, и сразу как-то легче на душе. А он…
Он смеется?
— Какое счастье, что ты так сказала!
— Что? Почему?
— Потому что я уже боялся, что ты вся такая идеальная. Любишь меня, инвалида, готова во всем помогать. Жертвуешь собой. А ты тоже маленькая эгоистка, да?
— Прости, — выпаливаю, всхлипывая, не понимая, чему он радуется.
— Хорошо, что ты такая. Я тебя такую еще больше… — он сглатывает, снова спотыкаясь на том самом слове. Я уже не надеюсь его услышать, — Больше хочу. Хочу, чтобы была рядом. Всегда. Слышишь?
Слышу, конечно.
Но всегда — слишком непостоянная величина, увы.
  
Глава 30.
 
Мир словно заново заиграл новыми красками. Хотя в моем случае говорить про краски вроде бы было не слишком уместно.
Но мне все чаще кажется, что я вижу свет. Свет, проникающий в мою голову.
Свет в конце тоннеля.
Мы с Никитой плотно занимаемся проектом. Встречаемся почти каждый день.
Я езжу в офис его отца, иногда с Самадом, иногда с Надей — разумеется, возит нас водитель, нанятый Тамерланом, на специальной машине.
Я уверяю брата, что когда-нибудь возмещу все расходы на мое содержание.
Он отвечает, что обязательно с меня все стребует по счету. Наверное, при этом он пытается улыбаться, но я не чувствую ни его улыбки, ни радости в голосе.
Брат все эти дни погружен в свои проблемы. Когда я спрашиваю, что происходит и могу ли я помочь он отвечает, что все под контролем. На самом деле Тамерлан просто отмахивается от меня.
Как от назойливой мухи.
Я в который раз оказываюсь просто никчемным младшим братом.
Но мне все равно. Я верю, что все устроится, все получится.
Вот только времени на то, чтобы выполнить задуманное и поехать в клинику у меня нет.