Одна откровенная ночь (ЛП)

— Черт!
— Тихо, — шепчет он сдавленно, а его бедра начинают трястись. — Это чертовски приятно. — Миллер выходит из меня и тут же снова резко входит.
Мое дыхание мгновенно становится прерывистым и напряженным.
— Я так люблю твои стоны. — Он снова отстраняется и бросается вперед, выбивая из меня протяжные стоны. — Мне так нравится этот звук.
— Миллер, — выдыхаю я, изо всех сил стараясь стоять на месте. Разведя ноги, я меняю позицию, чтобы предоставить ему лучший наклон. — О… боже, Миллер!
— Тебе хорошо, а?
— Да.
— Лучше не бывает?
— Господи, да!
— Я чертовски согласен, дорогая. — Сейчас он входит плавными круговыми движениями. — Я не тороплюсь, — обещает он, — у нас… вся… ночь впереди.
Мне нравится эта идея.
— Мы начнем здесь. — Он резко входит. Вскрикнув, я медленно начинаю двигаться. — Потом пойдем к холодильнику. — Отстранившись, я вижу, как он глубоко вдыхает. — Затем в душ. — Он снова входит. Я стараюсь держать глаза открытыми, но силы покидают меня. — На моем рабочем столе. — Он яростно толкается, заставляя меня со стоном приподняться на цыпочки. — И в постели.
— Пожалуйста, — умоляю я.
— На диване.
— Миллер!
— На кухонном столе.
— Я кончаю!
— На полу.
— О… боже!
— Я возьму тебя во всех возможных местах.
— Аааааааа!
— Ты хочешь кончить?
— Да!
Больше не могу терпеть, я дрожу, и с меня катится пот. Жадно хватая ртом воздух, я напрягаюсь и стараюсь изо всех сил сдержать надвигающийся оргазм. Ноги подкашиваются, а горло саднит от крика.
— Я близко!
Знаю, что дольше не продержусь.
— Не лишай меня своих глаз, — предупреждает он. — Не прячь их от меня, Оливия.
Бедрами он делает точные круговые движения. Я бы закричала, если бы могла. Постоянно сглатываю, и когда чувствую, как набухает внутри меня член Миллера, осознаю, что он близко.
— Я хочу, чтобы мы кончили вместе, — говорит он, слегка ускоряя темп, шлепая меня по заднице и впиваясь пальцами в талию. — Хорошо?
Кивая, я вижу его затуманенный взгляд. Веки Миллера закрываются с каждым новым толчком. В моей голове пустота, удовольствие буквально сбивает меня с ног.
— Миллер! — кричу я, наконец, обретая дар речи. — Миллер, Миллер, Миллер!
— Святое гребаное дерьмо! — ревет он, притягивая меня к себе.
Он дрожит, закрывая глаза, а моя голова в изнеможении опускается. Я ощущаю, как его семя наполняет меня, согревает.
— Господи, Оливия, ты гребаная богиня.
Он наваливается на меня, и ткань его костюма касается моей потной спины. Миллер прерывисто дышит мне в шею.
Мы словно умерли. Оба с трудом переводим дыхание. Веки тяжелеют, но я знаю, что сегодня мне не дадут заснуть.
— Я буду боготворить тебя всю ночь.
Он приподнимается и поворачивает меня к себе лицом. Оно мокрое от пота. Вытирает его, а после целует каждую мою черту.
— К холодильнику, — шепчет он.
  
Глава 25
 
У меня все болит. Между бедер натерто, а я лежу, распластавшись на кровати Миллера, обернутая простыней вокруг талии. Мою обнажённую спину обдает прохладный воздух. Я липкая и потная. Не сомневаюсь, что на голове сейчас полная неразбериха. Не хочу открывать глаза, поэтому вспоминаю каждую секунду прошлой ночи. Миллер и в самом деле выполнил свое обещание, взяв меня по всей квартире. Я могла бы проспать целую вечность, но отдаленно осознаю, что его нет рядом. На тот случай если ощущения меня подвели, похлопываю рукой по кровати. Но нет, я права. Борясь с постельным бельем, я сажусь, пытаясь смахнуть слипшиеся волосы со своего сонного лица. В комнате его тоже нет.
— Миллер?
Я смотрю в сторону ванной, замечая открытую дверь. Оттуда не доносится ни звука. Пошевелившись, осознаю, что что-то тянет меня назад.
— Что за?
На моем запястье белая тонкая верёвка, которая тянется куда-то вдаль. Осматриваюсь и понимаю, что она ведет из спальни. Одновременно хмурюсь и улыбаюсь, а затем встаю на ноги.
— Что он задумал? — спрашиваю у пустоты.
Натягиваю на себя простынь и беру веревку обеими руками. Следуя за ней, я открываю дверь в коридор, внимательно прислушиваясь. Ничего.
 
Улыбаясь на ходу, прохожу по коридору, пока не оказываюсь в гостиной. Но нить все еще указывает путь, поэтому я продвигаюсь дальше и останавливаюсь возле одной из картин Миллера. Улыбка сходит с моего лица.
Это не знаменитые лондонские пейзажи.
Это новая картина.
На ней изображена я.
Я прикрываю рот руками, ошеломлённая тем, на что смотрю.
Обнаженная спина.
Невидяще скольжу по изгибам своей тонкой талии. Я выгляжу безмятежной, спокойной и совершенной.
Здесь нет ничего лишнего. Каждая деталь моего тела изображена четко. Миллер написал меня в непривычном для себя стиле, обычно он создает эффект размытия, чтобы сделать изображение непривлекательным.
Хотя здания на горизонте позади меня окрашены в разные цвета, в основном черные и серые с оттенками желтых пятен, чтобы усилить сияние огней. Он прекрасно воспроизвел оконное стекло, и мое отражение в нем — лицо, обнаженная грудь, волосы…
Я медленно качаю головой и осознаю, что не дышу. Убираю ладонь ото рта, осторожно делаю шаг назад. Картина еще не до конца высохла, поэтому я не дотрагиваюсь. Хотя пальцы и тянутся к холсту, чтобы проследить за линиями тела.
— Боже, Миллер, — вздыхаю я, пораженная красотой того, на что смотрю.
Не из-за того, что на картине изображена я, а потому что ее создал мой совершенный, но с покалеченной душой возлюбленный. Миллер никогда не перестанет меня удивлять. Его превосходный ум, сила, нежность… поразительный талант.
Я выгляжу почти живой, и меня обрамляют разнообразные оттенки. Продолжаю любоваться красотой этого произведения, и тут мое внимание привлекает клочок бумаги в левом нижнем углу картины. Неуверенно протягиваю руку, потому что Миллер Харт умеет разбивать сердце с помощью написанных слов.
Всего четыре слова, от которых у меня ёкает сердце.
«Я вижу только тебя».
Фраза заставляет меня плакать. Яростно вытираю катящиеся по щеке слезы. Всхлипываю, читаю еще раз, а затем смотрю на картину, напоминая себе о ее великолепии. Этот образ и слова уже отпечатались в моем сознании. Мне нужно найти Миллера, почувствовать его. Но спустя несколько минут моей молчаливой просьбы понимаю, что все еще одна, в комнате только я и полотно.
Вспоминаю о прикрепленной к запястью веревке и хватаю ее. Замечаю, что она тянется с другой стороны картины, направляя на кухню. Но хмурюсь, видя ведущую обратно нить. Охота не закончена, но Миллера нет и на кухне. На столе беспорядок, а в воздухе витает стойкий запах гари. Да, не похоже на моего мужчину. Я вижу ножницы, клочки бумаги и кастрюлю. Опустив взгляд внутрь, вздрагиваю.
— Ох, — шепчу я, возвращая взгляд к столу. На нем разорванные страницы. Дневник. Беру листки и осматриваю их, чтобы убедиться в своей правоте. Почерк Миллера. — Он сжёг свой ежедневник, — бормочу я, отбрасывая бумаги обратно на стол.
Оставил такой хаос? Даже не знаю, что шокирует меня больше. Я бы задумалась над этим, но мое внимание привлекает фотография. Меня охватывают те же эмоции, которые я испытывала, когда увидела ее в первый раз: беспомощность, горечь и печаль.
Со слезами на глазах я беру снимок со стола и некоторое время рассматриваю. Миллер в детстве. Что-то подталкивает меня перевернуть фото. Уверенная в том, что ничего не обнаружу, я ошибаюсь. Миллер написал слова, которые заставляют меня разрыдаться подобно ребенку.
«Свет или тьма, для меня есть только ты. Найди меня, дорогая».
Паникуя теперь уже по другой причине, я быстро прихожу в себя. Оставив беспорядок, шагаю вслед за веревкой, которая ведет к входной двери. А в следующую секунду уже выхожу из квартиры. В простыне и с нитью на руке. Я резко останавливаюсь, когда веревка исчезает между дверями лифта.