Когда настанет время возмездия (СИ)

Я хочу продлить этот момент.
Хочу запомнить, как это — когда всё действительно хорошо.
Вниз я спускаюсь аж спустя только добрый час, после нормального душа, более менее сносной укладки и в самых удобных домашних вещах.
В воздухе витает аппетитный аромат свежей выпечки, а с кухни всё также доносятся голоса. Мама что-то слишком эмоционально рассказывает Алеку, жестикулируя руками и то и дело широко улыбаясь. Он не отводит от неё заинтересованного взгляда, хотя и знает о моём приближении. Это так легко читается в напряжённых микроскопических чертах лица: суженный взгляд и пара складочек в краешке глаза, чуть натянутый вверх уголок губ — да, я все его черты знаю наизусть, возможно, пора понять, что мне даже и не нужно знать, о чём он думает. Надо просто почаще быть внимательной к мелочам.
— Милая… — мама вскакивает со стула, явно застигнутая врасплох моим плавлением.
Это не Алек, который тут же переводит на меня чуть косой взгляд, с хитрецой улыбаясь, определённо довольный маминой реакцией. Для неё это действительно неожиданно, но зато сколько сразу эмоций отражается на её лице.
Хотя она и не хочет выдавать, что намного больше рада, чем обычному моему появлению.
— Смотри, кого я нашла, оббивающим нашу подъездную дорожку, — говорит она с таким видом, словно нашла провинившегося школьника, не решающегося зайти в кабинет директора, указывая глазами на Алека, отчего тот бесшумно усмехается и едва заметно мотает головой.
Очевидно, он представляет себе эту картину.
И я не могу не сделать того же самого, отчего сразу на моих губах появляется в точь точь такая же жизнерадостная улыбка, как у мамы. Алек да не решается — всё бы отдала, чтобы это увидеть.
— Знала бы раньше, что он там бездельничает целую ночь, вынесла бы лопату, чтобы было не так скучно, — продолжает мама. — Там как раз накопилось прилично работы, а с физическими данными Алека, уверена, нам бы утром сказали «спасибо» все жители посёлка, что он избавил их всех от снега.
Алек смеётся в голос, явно по-достоинству оценивая мамину подколку. Это редкость, чтобы его кто-то мог так обойти в остроумии.
— Скорее всего, соседний тоже бы не поскупился на благодарности, — подхватывает Алек, не упуская возможность прибавить себе величия, довольный оценкой его способностей.
Но я не могу упустить шанса подставить Алеку «подножку», пока он не возвысил себя так высоко, что обратно будет нереально сложно его спустить.
— Именно поэтому, очень хорошо, что ты не застала его раньше, — говорю с улыбкой, начиная подходить к маме. — Поверь, наутро бы он заставил всех поставить памятник в его честь размером со статую свободы.
Алек поддерживает и мой остроумный ответ, вскидывая в мою сторону указательный палец. Шутка засчитывается.
— Отличная идея, принцесса, — отзывается он, — я очень давно раздумывал, каким именно образом заполучить свой собственный монумент в городе. Я бы смотрелся просто восхитительно, обвешанный со всех сторон птичьим пометом.
На сей раз шутку оценивает мама. Она делает вид, что очень серьёзна.
— Прости, что сорвала твой грандиозный план и не дала возвыситься твоему эго до уровня небес.
Ещё есть вопросы, в кого я такая?
Определённо, мне достались от неё самые лучшие качества. Иначе как объяснить, что в глазах Алека сразу читается такое же, как и всегда со мной, желание отыграться во чтобы то ни стало.
— А я всё гадал, откуда в Лене столько обаяния и умения вскружить голову самыми милыми речами.
Мама лучезарно ему улыбается:
— Ты мне определённо нравишься, красавчик, — похлопывает она его по плечу с видом “большого босса” и отходит к кухонным ящикам, чтобы достать тарелку.
От небывало лёгкой и весёлой обстановки у меня кружится голова. Наиглупейше счастливая улыбка припечаталась к губам и не соберется уходить, даже если скулы в итоге сведёт спазмом. — Слышала? Я нравлюсь твоей маме, — выставив указательный палец, с важным видом подмечает Алек, когда сажусь напротив него за стол.
— До тех пор, пока она не узнает, насколько опасно подбрасывать косточки твоему раздувшемуся самолюбию, — улыбаюсь ему, подимигивая, и подхватываю с тарелки, стоящей в центре стола, отломившийся маленький кусочек от пирога.
 
Очевидно, мама встала сегодня очень рано, но по её внешнему виду, совершенно отличающемуся от того уставшего и измученного, что был вчера, она действительно смогла выспаться. Вопрос “впервые за какое время” немного омрачает настроение, но стараюсь не заострять на этом внимание, делая акцент на том, что главное это — “здесь и сейчас”.
Передо мной оказывается кружка любимого нежнейшего кофе, который умеет готовить только мама: точные пропорции молотого кофе и сахара, создающие эту волшебную мягкую пенку и ванильный вкус… Мне буквально хочется издать томный и тягучий стон удовольствия, когда делаю первый глоток, прикрывая глаза. Сдерживаюсь лишь потому что сейчас это кажется немного неуместным, в компании Алека. Знаю его реакцию, он вряд ли оставит незамеченным это, а мама сродни настоящему следователю никогда не пропустит его в ту же секунду изменившийся тёмный взгляд.
Поджав губы, тянусь ещё за одним кусочком пирога и, откусив его, перевожу внимание на маму, усаживающуюся в центре стола.
— Папа ещё спит? — не хочу показать удивления, тем более волнения со своей стороны, но подобное случается очень редко.
Он всегда встаёт самым первым в нашей семьем, вне зависимости от того, сколько ему удалось поспать. Вечные перелёты из филиала в филиал выработали в нём способность открывать глаза с первым звоном будильника, чтобы никогда не опаздывать на ночные и ранние рейсы.
Мама потягивает маленькими глотками горячее кофе, держа кружку обеими руками прямо перед лицом. Её взгляд направлен куда-то в сторону окна, когда она вздыхает, перед тем как сообщить нам, что их планы никак не соответствуют нашим.
— Нет, милая, мы по-прежнему считаем, что нам стоит всем уехать из этого города.
Я едва ли не давлюсь пирогом, когда перевожу на неё обескураженный новостью взгляд.
Моё “что” звучит как-то уж слишком громко и возмущённо, но мама этого словно не замечает, придерживаясь всё того же стального безмятежного вида. Наигранного до мозга костей.
— Не переживай, на Алека папа билет тоже бронирует, — ни грамма не смущаясь, что он сидит сейчас рядом, заявляет она, а во мне вновь вспыхивает пожар негодование, который был потушен вчера.
Да горит так, что мне основательно не хватает воздуха. Я не просто злюсь, я — в ярости. Делаю большие шумные вдохи, перед тем как довольно спокойно выдать:
— А у нас вы не хотели поинтересоваться, поддерживаем мы это решение или нет? — тоже чертовски наигранно, зато мой сердитый взгляд она, уверена, очень хорошо ощущает.
По тому-то и не спешит встречаться с ним, её аргументы по-прежнему звучат весьма буднично и так спокойно, словно мы говорим сейчас о самых незначительных вещах в мире.
— Виктор не остановится, пока не заполучит то, что хочет, — говорит она. — Поверь, кто-кто, а я уж точно очень хорошо знаю этого человека и со стопроцентной гарантией могу заверить тебя, что он уже на шаг впереди вас, что бы вы ни планировали. Пропасть с его радара — самое мудрое решение. Тем более, когда вы сейчас с Алеком не разлей вода. Нельзя давать ему такую возможность.
Я игнорирую девяносто девять процентов её слов.
— Ты понятия не имеешь, какие у нас планы. Тем более, Датский точно никогда о них не догадается.
При упоминании фамилии, что я специально произношу, мама едва заметно вздрагивает в плечах, но делает вид, что на неё это никак не подействовало. Она медленно переводит на меня взгляд — очень острый и строгий. Стальной, я бы сказала. Никогда не видела в её глазах столько непреклонной решительности, впервые ощущая себя как глупая маленькая девочка.
— Какой? Захват базы? Убийство Виктора? — из её уст слова звучат как преднамеренная издёвка, предназначенная указать ещё раз на моё место ничего не соображающей во взрослых вещах девочки.