Обещание Гарпии
– Я, пожалуй, возьму немного на лечение. Магров сорок… Как пострадавший… – сказал он.
– Потерпевший ты, а не пострадавший… – проворчала Аэлла.
Любора восхищалась переливами золотого руна.
– Не волнуйтесь, мы за ним присмотрим! – успокоила она гарпий.
Келайно сильно напрягла извилины, пытаясь сказать что-то вежливое:
– Уж я не сомневаюсь, что ты за ним присмотришь, хорошенькие глазки! Но если ты протянешь загребущие ручки…
– Келайно, пойдём, мы тебе что-то покажем! – разом произнесли несколько сестёр и потащили Келайно прочь.
– Да что там такое… Где? Ничего я не хочу смотреть… – ворчала утаскиваемая Келайно.
Вскоре, когда между тучами электрической лампой зажглась луна, Аэлла распахнула балконную дверь:
– Сестрицы мои милые, сестрицы мои любимые! Уж не пора ли нам потешить наши крылышки?.. Мы вернёмся на рассвете!
С криками и воплями сёстры сорвались с места и, хлопая крыльями, умчались.
– Смена активностей! Да-а, каждое древнее семейство – это, конечно, глубоко укоренившийся тараканник! Ума не приложу, что с этим делать! – глядя им вслед, произнесла Настасья.
* * *Описав над домом прощальный круг, Окипета щёлкнула пальцами. Свет в квартире погас.
– А это ещё зачем? Мы не договаривались сидеть в потёмках, да ещё при луне за окном! – забеспокоился Тибальд.
– Видно, они всегда так делали, когда улетали. За квартирой, скорее всего, наблюдают, – заметила Настасья.
– В чём дело, Тибальдик? В волка боишься превратиться? – поинтересовался Бермята. Положив себе на колени красный магстолет, он уютно устроился на полу перед батареей.
– Ну не то чтобы боюсь… Но если превращусь, возни со мной будет много. Поверьте, в темноте драться с волкодлаком – это не то, о чём стоит мечтать.
– Я хорошо дерусь, – заметил Бермята.
– А я плохо, – сказал Тибальд. – Волкодлаки вообще не умеют драться. То, что они делают – это совсем не драка.
– Кисочка, а ты не смотри на луну! – посоветовала Любора.
– Я стараюсь! – согласился эксперт магзелей и зажмурился, но луна за окном всё равно его волновала. Он тихо подвывал и щёлкал зубами. Любора, успокаивая, гладила его по голове.
– Ты за ушами меня гладь!.. Вот так… и холку… тьфу… то есть шею и верх спины… – советовал ей Тибальд. – И рассказывай что-нибудь!
Любора понятия не имела, что рассказывать. Из литературных произведений она помнила только строевой устав и пособие для пулемётчика.
– А стишок можно? – предложила Ева. – «Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел. Был сильный мороз…»
Тибальд поспешно зажал уши:
– Только не этот!
– Почему?
– Образы не те лезут… Зима. Лес. Мороз. Ещё небось ночь. И луна… И крестьянский мальчик идёт с упитанной лошадью один-одинёшенек…
Стожар заинтересованно повернулся к эксперту:
– Как всё сложно, дохлый хмырь! А если что-нибудь совсем детское? Например, «Зайку бросила хозяйка»?
– Не-е-ет! – забеспокоился Тибальд. – Зайка. Ночь. Луна. Кто питается зайками? Продолжить ряд?
– Тогда, может, колыбельную? «Баю-бай, поскорее засыпай»?
– Ни в коем случае! – толкая стожара локтем, зашипела Любора. – Не помнишь, чем она кончается? «Придёт серенький… кгхм… и укусит за бочок!»
Филат захохотал. Он свесился с ручки кресла животом, как кот. Потом соскользнул на пол – мягко и бесшумно, будто упавшее полотенце.
Настасья заявила, что ночь предстоит трудная и потому у неё есть интересная идея. Она немного поспит, а остальные покараулят. Потом она покараулит, а остальные поспят. И, не дожидаясь ответа, мгновенно заснула. Две секунды спустя все слышали только её тихое сопение.
– Какая чудесная способность! – позавидовала Любора. – А я вот не могу уснуть, пока не поем! – Левой рукой она наглаживала Тибальда за ушами, а правой закрывала ему глаза, чтобы его не тревожил лунный свет.
– Поесть? Убоись! Зачётная мысль! – воодушевился Бермята и ползком отправился искать холодильник. Непоседливый стожар из любопытства пополз за ним. Через некоторое время послышался звук удара лбом о железную дверцу, после чего кто-то назвал кого-то криптогамным зоопланктоном.
Вспыхнула узенькая вертикальная полоска света – это Бермята приоткрыл в темноте холодильник. Пару минут спустя полоска света исчезла, а Филат с Бермятой вернулись с кучей трофеев.
– Называют себя вегетарианками, а у самих холодильник набит колбасой! – восхищённо сказал Бермята.
– Разве называют? – усомнился стожар. – Вегетарианка у них только Окипета, да и то по настроению. А вот Келайно вообще почему-то ничего не ест. Поэтому от неё на всякий случай прячут всех соседей. Но не будем волновать нашего лунного друга! А то ему сейчас снова представятся ночь и луна.
Тибальд беспокойно зашевелился и издал краткий жалующийся скулёж, который издают волк или крупный пёс, когда хотят выгрызть из шерсти насекомое. Все поудобнее разместились на полу и начали есть. Вскоре к ним примкнула проснувшаяся Настасья.
– Ну всё! А теперь тишина! Распределяемся по квартире, слушаем и молчим, а то спугнём его, если полезет! Сигнал тревоги – четыре жёлтые искры в голову гаду! – сказала Любора.
– Почему жёлтые? – спросила Ева.
Вместо Люборы ответил стожар. Его голос звучал серьёзно. Филат обожал говорить так, что сразу невозможно было определить, шутит он или нет.
– Потому что жёлтый – цвет тревоги. Но для тебя сделаем исключение. Если кого-то увидишь – сразу начинай бегать и паниковать!
* * *Ночь тянулась бесконечно. Сначала Ева пыталась прислушиваться, но быстро устала. Её отвлекали посторонние звуки. Тикали часы. Щёлкал зубами в темноте Тибальд. Ева легла на спину и стала разглядывать ползающего по пальцам котошмеля. Изредка он встряхивался, почёсывался – и тогда вспыхивал жёлтым. И всякий раз Ева ощущала пощипывание перетекавшего в неё рыжья. Котошмель резко стартовал с руки, вылетел в окно и вернулся с крупным мотыльком в зубах. Мотылька он съел, а крылья уронил Еве на нос.
Ева смотрела на смутно белеющий потолок, на свой боевой браслет из стальных пластин, скреплённых шнурком, и думала о том, что не хочет, чтобы сегодняшней ночью в квартиру к гарпиям приходил ночной взломщик. Ужасно не хотелось воплей, боевых искр, потоков рыжей магии и прочих эпических зрелищ.
Чтобы отвлечься, она стала вспоминать свою предыдущую, не слишком длинную жизнь. Если бы можно было странствовать по предыдущей жизни и ремонтировать свои неправильные поступки! Зализывать раны. Ведь это же так печально, что ничего изменить нельзя! Если бы можно было что-то улучшить, загладить, распутать клубок!
Внезапно котошмель на руке Евы насторожился. Его уши как локаторы обратились к двери. Ева хотела обратить на это внимание Настасьи, но не успела. Настасья узкой рукой зажала ей рот. Что-то происходило в невидимом лабиринте. Что именно, Ева не знала, но из лабиринта дохнуло смертью. Над полом в воздухе прорезался узкий серый шов. Серое на сером в смазанных ночных тонах. И это серое слабо мерцало.
Едва Филат увидел серый шов, как в нём шевельнулся прежний, в Саратове испытанный ужас. Опалённое когда-то запястье прожгло острой болью. Казалось, боль никуда не уходила, а всегда жила в нём. Лицо сминалось как резиновая игрушка. Непокорные брови смиренно улеглись, пытаясь стать как можно незаметнее. Сам он тоже съёжился, сгорбился.
«Не бойся страха! Страх уничтожает тебя, но это оружие можно обратить и в обратную сторону!» – вспомнил он один из советов мамы.
Но сейчас это правило не работало. Ничего не работало. Глубоко дыша, чтобы страх не сорвал его в панику, стожар бесшумно соскользнул с дивана и на четвереньках пополз в коридор. Он ничего не соображал, но не ошибался. Лабиринт распутывал легко.
Прежде чем он выполз в коридор, со стороны входной двери что-то беззвучно лопнуло. Коридор залило выжигающим светом. Одновременно с этим что-то вспыхнуло и в комнате с лабиринтом. Серый шов наполнился мертвенным сиянием. Сияние было не таким ярким, как свет из коридора, но намного более противным, точно сочилась жижа.