Сети Вероники

На заведующего она смотрела, как все практиканты, – как на бога. Если девчонки говорили, что он симпатичный, то удивлялась. Во-первых, он немолодой уже, а во‐вторых, как можно прикладывать к такому врачу такое неподходящее слово?
И когда однажды заведующий обратился к ней просто на улице, она растерялась. Вернее, не на улице это было, а в «Бульбяной». Но все равно, как такое возможно, чтобы он ее запомнил и захотел с ней поговорить?
Алеся вышла из больницы поздним вечером и вдруг поняла, что проголодалась чуть не до обморока. Днем смотрела, как делают плазмофарез, это было не обязательно, но выдалась возможность, и как не воспользоваться, ну и не успела пообедать, потом про еду забыла, а теперь вот организм напомнил, даже руки затряслись и ноги подкосились, и пришлось забежать в «Бульбяную», хотя обычно готовила себе ужин на общежитской кухне или просто пила вечером кефир, заедая булкой.
Есть хотелось так сильно, что она взяла колдуны, поскорее отошла к высокому столику в углу и стала есть их не вилкой, а ложкой, отправляя в рот целиком.
– Как вдохновляюще вы едите! – услышала Алеся. Она чуть не подавилась колдуном.
– Извините. – Он поставил на ее столик блюдечко с солеными грибами и большую рюмку водки. – Нет свободных мест. Можно к вам присоединюсь?
– Конечно.
Алеся поскорее проглотила колдун и закивала.
– Извините, не запомнил ваше имя. Только фамилию интересную.
– Алеся.
Она и фамилию его, и имя, само собой, знала – Климок Борис Платонович. Он ей очень нравился. Как врач, конечно: спокойный, не придирается попусту и все-все объясняет, хотя завотделением мог бы медсестрам-практиканткам не объяснять вообще ничего.
– Я обратил внимание, как вы капельницу поставили, – сказал он. – Просто играючи. При том, что вены у пациента были убитые.
Алеся смутилась еще больше, хотя от того, что он с ней заговорил, и так была уже смущена дальше некуда. От смущения она сделала большой глоток из стоящей перед ней керамической кружки. Мятный чай обжег язык, и она ойкнула.
– Осторожнее. Может, водки выпьете? – спросил Борис Платонович. – Составите мне компанию.
– Спасибо. – Она смахнула слезы, выступившие от горячего чая. – Я не пью.
– Совсем?
– Водку не пью. Вино только.
– Взять вам вина? – И прежде чем она успела возразить, добавил: – Извините. Мне правда не хочется пить одному. А надо.
– Почему надо? – спросила Алеся.
Хотя, наверное, спрашивать-то было как раз и не надо. То есть неловко было такое спрашивать.
Но Борис Платонович не посчитал ее вопрос неловким.
– Было вчера тяжелое впечатление и второй день не отпускает. Вот, надеюсь отогнать.
Он кивнул на свою рюмку.
– Конечно, я могу вина с вами выпить, – сказала Алеся.
Борис Платонович принес ей бокал красного вина и вазочку с клюквой в сахаре.
– Или надо было взять вам поесть? – спросил он.
– Да вот же.
Она показала на свою тарелку, в которой оставалось еще два колдуна, политых сметаной. Он улыбнулся:
– Счастливый вы человек.
– Почему?
– Хотя бы потому что молоды. Я, например, уже вздрагиваю при одном виде такой тяжелой пищи.
– Не такие уж они тяжелые. – Алеся покачала головой. – У нас колдуны более сытные делают.
– У вас – это где? – поинтересовался он.
– В Полесье.
– Алеся Пралеска из Полесья. – Он снова улыбнулся. – Звучит волшебно.
Она вдруг поняла, что он… Нет, не симпатичный, как девчонки говорят, а красивый. Просто очень красивый. Что у него тонкие черты лица. И глаза глубокие. И внимательные. И умные. И печальные. Она так растерялась, поняв это, что замерла, не в силах отвести от него взгляд.
– Что же, выпьем? – напомнил Борис Платонович.
Алеся обрадовалась его предложению, потому что можно было прикрыться бокалом. Он быстро опрокинул в рот водку. Она отпила несколько глотков вина.
– У вас там, в Полесье, наверное, вообще вкусно готовят, – сказал он.
– Кто как.
– А вы?
– Я не очень умею, – призналась Алеся. – Дома мама готовит, в Багничах бабушка. Это деревня наша, Багничи, – объяснила она. – То есть мой папа оттуда родом. Но теперь он в Пинске живет. И мама тоже. Мои родители в Пинске живут.
 
– После учебы туда вернетесь?
– Буду проситься. Но куда получится, конечно.
– А в Минске не думаете остаться?
– В Минск меня вряд ли распределят.
Она взяла из вазочки клюкву в сахаре.
– А что у вас в Полесье готовят на десерт? – спросил Борис Платонович.
При этом он тряхнул головой, отгоняя горестные мысли. Что мысли у него горестные, Алеся поняла по тому, как болезненно сощурились его глаза.
– На десерт… – Она слегка растерялась. – А!.. В Багничах кулагу варят.
– Что такое кулага?
В его глазах мелькнул интерес. Горестное выражение исчезло.
– Это из ягод. Все ягоды берут – чернику, бруснику, калину. Рябину тоже можно, – вспомнила она. – Муки немножко добавляют, меду. И разваривают.
– И что получается?
– Что-то вроде киселя.
Алесе вдруг показалось, что очень глупо говорить про какую-то кулагу. Он же не знает, как она ее любила в детстве, целую миску могла съесть, когда к бабушке приезжала. А рассказать ему об этом она не сумеет.
Но Борис Платонович улыбнулся так, будто и без ее слов все это понял.
– Когда вы говорите о простых и милых вещах, меня это не ранит, – сказал он.
– А почему должно ранить? – не поняла Алеся.
– Вчера одноклассницу встретил, – сказал он вместо ответа. – Мы с ней в школе очень дружили. Понимаю, что дружбы между мальчиком и девочкой не бывает, но у нас была. Собственно, не только с ней – мы целой компанией дружили. И часто домой к ней заходили после уроков. Я в четвертой школе учился.
«Наверное, это в Минске известная школа, – подумала Алеся. – С уклоном каким-нибудь».
– Четвертая школа на Красноармейской, угол Кирова, – сказал Борис Платонович. – А Оля жила на улице Ленина, это рядом. Отец ее был профессор мединститута и на меня, помню, еще в третьем классе произвел такое сильное впечатление, что я уже тогда на врача захотел учиться. Такой он был спокойный и умный человек. Квартира у них была профессорская, еще его родителей. Очень респектабельная – мебель из карельской березы, часы с боем. Я такого ни у кого не видел, хотя школа у нас была, как теперь говорят, элитная. Мы в Олиной комнате всей компанией располагались, уроки вместе делали… О Канте разговаривали – я в десятом классе очень им увлекся и всей компании его учение страстно излагал. Отец Олин любил с нами посидеть, иногда мама заглядывала. Она эффектная была, эмоциональная, гораздо его моложе, приходила в каком-то экстравагантном пеньюаре… В общем, это было лучшее воспоминание моего детства.
– А потом? – чуть слышно спросила Алеся. – Потом вы поссорились?
– Почему поссорились?
– Вы же говорите, это воспоминание не есть, а было.
– Не поссорились, а просто жизнь развела. Так бывает. Чаще всего так и бывает. Новая учеба, новая жизнь, это всех разводит по своим дорожкам. Тем более когда медицине учишься, немного остается времени на постороннее общение. Да вы и сами знаете. – Алеся кивнула. – А неделю назад Оля ко мне на работу зашла, – сказал Борис Платонович. – Я ее много лет не видел и с трудом узнал.
«Странно все-таки, – подумала Алеся. – Он хоть и не очень молодой, но и не старый еще. Неужели его одноклассница так постарела, что узнать нельзя?»
– Она больна, – словно расслышав ее мысли, сказал Борис Платонович. – Психика абсолютно расстроена, глаза уплывают, мутные совершенно. Живет в основном по больницам, иногда выходит, пытается куда-то устроиться, но куда в таком состоянии? К нам даже санитаркой взять не могу. Стал у одноклассников узнавать… Оказалось, как только в университет поступила, на первом же курсе вдруг любовь. К какому-то… Из тюрьмы вышел, еще и алкоголик. Забеременела, родила. Учебу пришлось бросить. Обычная в общем-то история, с любой чувствительной домашней девочкой может такое случиться.