Детский сад для чайлдфри (СИ)

— Где Солька?! — выпалила тяжело дыша.
— В спальне, лесса Феклалия, — ответила мне старшая горничная. — У нее жар. Наверное, она простыла вчера…
Но я не дослушала, оттолкнула Иську и помчалась в спальню к девочкам. К Сольке.
Она лежала в постели такая маленькая… стеклянный взгляд, покрасневшие щеки, потрескавшиеся губы… Я замерла, склонившись над ней. А она, увидев меня, выпростала маленькую ручку из-под одеяла и потянулась ко мне…
— Лесса Феклалия, — прошептала она и улыбнулась, — вы пришли!
— Солька, — выдохнула я. Присела на край кровати, схватила горячую ручонку и ужаснулась. Температура явно выше тридцати восьми. А в этом чертовом мире нет ни парацитамола, ни нурофена. И как сбивать жар? — Иська, позвала я горничную не поворачиваясь, — беги к гелле Изере. Скажи нужно перекисшее вино. Чтоб было самое кислое. Поняла?
— Поняла! А какое? Ну, виноградное, ягодное? И зачем прокисшее? У нас хорошее в погребах есть.
— Иська, не дури! — зашипела я. Хотелось заорать, но я боялась напугать ребенка. — Мне не пить. Кислое вино надо смешать с водой и обтереть им Сольку, чтобы снять жар…
— А-а-а! — до Иськи, наконец-то, дошло, что я хочу, и она рванула из спальни. Дверь хлопнула и тут же открылась заново, — лесса Феклалия, а яблочный уксус подойдет?
— Неси! — кивнула я. Иська исчезла, а я положила руку на лоб Сольки. Лишь бы это была просто простуда. А не что-то серьезное…
— Лесса Феклалия, вы такая прохладная, — Солька попыталась улыбнуться и прошептала, — вы только не ругайтесь. Это я помогла Миклухе сбежать. У него стрелка ночью должна была быть. Нельзя пропускать. Я через трубу в камине вылезла, а потом ему на чердаке окно открыла. Оно снаружи закрывается. А Миклуха большой уже, в трубу не влез бы. А когда возвращалась, немножко застряла. И замерзла. А потом еще себя от сажи отмывала. Холодной водой. И вот…
Она закрыла глаза и замолчала. А у меня душа ушла в пятки от страха, что она могла не вылезти и застрять в этой треклятой трубе.
— Солька, — выдохнула я, — больше никогда так не делай!
Она кивнула, не открывая глаз, и затихла. По моим ощущениям температура стала расти. Не знаю, где болталась Иська, но Солька уже просто горела. Меня заколотило, я никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной. Я бы сейчас душу дьяволу продала за пузырек нурофена.
Иська вернулась с миской и куском тряпки, когда паника во мне достигла предела. Я откинула одеяло, раскрывая больную девочку, стянула с нее рубашку и принялась протирать тельце раствором уксуса в надежде снизить температуру. Сначала мне казалось, что все бесполезно. Но постепенно жар спадал. Солька все еще оставалась горячей, но я видела ей немного лучше. Осталось дождаться доктора Джемсона.
Я не дура. И конечно же я задумалась о том, что со мной происходит. Я выделяю Сольку среди всех детей. По совершенно необъяснимым причинам, этот ребенок мне очень дорог. Я забыла про все свои дела и заботы, когда она заболела. Забыла про всех остальных детей и про сроки, установленные Феклалией. Мне было все равно, что будет со мной, лишь бы Солько поправилась.
Мои чувства не поддавались никакой логике и не имели никаких объяснений. Кроме одного… Самого бредового. Иська, мне помнится, говорила, что Сольку подкинули младенцем на соляные прииски. Это было, лет семь назад, девочка, как и все остальные дети, не знала своего точного возраста.
А что если, я сглотнула ком, ставший в горле, но все же додумала свою мысль. А что если Солька и есть тот ребенок, которого забрали у фиалки-Феклалии? Мы, конечно, мало похожи, кроме светлых волос у нас нет ничего общего. Но мог же ребенок родиться похожим на неизвестного мне отца? И тогда все становилось понятно. Это материнский инстинкт. Память тела, которое каким-то образом чувствует родную кровь.
Я вздохнула, провела ладонью по горячему лбу малышки. Вот уж не думала, что мне когда-нибудь доведется испытать это чувство.
Как бы разузнать все точно? Старая грымза, гелла Изера, несомненно все знает, но никогда в жизни не признается, что это правда, и маленькая побродяжка — возможно моя дочь.
 
Доктор Джемсон пришел, когда жар почти спал, а Солька заснула. Он выпроводил меня из спальни и велел идти завтракать. Кто-то, скорее всего Иська, уже нажаловались ему, что я сегодня еще не ела. Я пыталась сопротивляться, но доктор Джемсон умеет быть очень настойчивым.
Но домой я не вернулась. Боялась оставить мою девочку совсем одну. Материнский инстинкт препротивная штука, которая способна очень серьезно испортить жизнь. Я всегда это знала, но сейчас почувствовала на своей шкуре. Вместо того, чтобы заниматься делами, оставив Сольку под присмотром профессионала, я быстро, не ощущая вкуса, проглотила кашу, которую Лима поставила передо мной. И вернулась в спальню, чтобы и дальше быть рядом с девочкой.
Я осторожно приоткрыла дверь и проскользнула в комнату. Огромный саквояж доктора Джемсона был раскрыт. На постели лежал свернутый чехол с медицинскими инструментами. Завязки на чехле были развязаны, а рядом валялась трубочка стетоскопа.
Сам доктор Джемсон, присев на корточки перед табуреткой, смешивал в небольшой бутылочке какое-то лекарство, подливая по капле настойки из целой батареи небольших пузырьков из темного стекла. Он легко улыбался и что-то вполголоса рассказывал Сольке, которая лежала с закрытыми глазами.
— Ну, вот и все, — услышала я, когда подошла ближе, — я приготовил для тебя волшебное лекарство. Если ты будешь пить его, то очень быстро поправишься. Правда, оно очень горькое. Но ты же смелая девочка и ничего не боишься, верно?
— Может добавить мед? — не удержалась я и влезла со своим рацпредложением. — И тогда лекарство станет сладким.
— Вот еще, — весело фыркнул доктор Джемсон, недовольно сверкнув глазами в мою сторону, — портить мед горькой микстурой вовсе не к чему, да, Солька? Мед мы и потом слопать можем, верно? — он приподнял девочку и ловко сунул в приоткрывшийся ротик ложку лекарства. Солька скривилась, но проглотила все без остатка и слегка кивнула. И прошептала:
— Верно… Мед вкусный… я его никогда не пробовала…
— Значит попробуешь. — улыбнулся он, встал на ноги и, взяв меня за плечи, снова выпроводил за дверь. — А вы, лесса Феклалия, раз обещали, немедленно езжайте в город за медом!
И сказал, что я своим трагическим видом пугаю ребенка и не способствую выздоровлению. И, вообще, у меня еще одиннадцать детей, которые второй день разносят приют по камушку от безделья, и сбежавший в неизвестность мальчишка. И со всем этим тоже нужно что-то делать. А за девочкой он присмотрит сам.
Это было правдой. Измученные воспитатели пытались чем-то увлечь детей, но они разбегались в стороны, как тараканы. Пока ловишь одного, удирают еще пять. Надо было срочно что-то придумать, но у меня в голове не было ни единой мысли, кроме тревоги за Сольку. И Миклуху. Я вдруг поняла, что раз мальчишка не вернулся в приют, значит с ним могло что-то случится. А вдруг он тоже заболел и теперь лежит где-то в канаве с температурой.
Пометавшись по приюту я приняла решение. Доктор Джемсон прав. За Солькой он присмотрит лучше меня. Остальные дети, хотя ломают мебель, дерутся и сводят с ума воспитателей, тоже находятся в относительной безопасности. А вот Миклуху надо найти. Он остался совсем один в городе, и никому нет дела до его жизни и здоровья. Кроме меня. Потому что я хочу остаться жить в этом мире больше, чем когда-либо. Ведь у меня есть Солька. Проклятый материнский инстинкт и память тела!
За медом я отправила Иську. Когда я еще из города вернусь, а мед Сольке нужен сейчас. Я же обещала.
До города мы ехали медленно, я старательно разглядывала придорожные кусты: вдруг мальчишка свалился по дороге. За неделю проведенную в заботах о приюте окончательно пожелтели все деревья, а кое-какие еще и потеряли большую часть листьев. И теперь они расстилались на земле желто-оранжево-бурым ковром. И я надеялась, что издалека смогу разглядеть белую приютскую рубаху, в которой удрал Миклуха. Но ни в канавах, на в полупрозрачном осеннем лесу не было видно ни единого белого пятнышка.