Отражения (СИ)
— Руку! — холодно велел Люциус.
Глава 8. Не отпускай
Гермиона послушно сжала нежданную руку помощи. Затем ощутила будоражащий аромат сандала и волнующее тепло мужского тела, такого необходимого сейчас, такого большого. А мгновением позже даже немного пришла в себя от удушья, вызванного стремительной трансгрессией.
В гостиной мэнора уже сгущались сумерки: по портьерам ползли густые лиловые тени. Люциус взмахнул палочкой так свирепо, что жёлтое пламя на свечах вспыхнуло и на доли секунды поднялось до потолка. А затем послушно притихло.
Гермиона прикрыла глаза, томно теребя алую ленту. Хотелось сдернуть её поскорее, сорвать всё с себя и…
Люциус зло и холодно процедил:
— Что это ты устроила на приёме, позволь узнать? Почему я застал тебя в окружении трёх мужчин, которые хотели отыметь тебя, как доступную девку из Лютного?
— Я не виновата, — со стыдом простонала Гермиона. — Я не знала…
Он подошёл ближе и с подозрением принюхался.
— Что это за запах? Чем ты надушилась?
— Это всё мусс… — бормотала она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Я не хотела… я не знала… в нём, похоже, амортенция, и немало… о, Мерлин…
— Только этого не хватало! Да у тебя просто фантастический талант влипать в неприятности!
— Неприятности? — тихо переспросила Гермиона. Она уже перестала себя контролировать. — А может, наоборот — приятности? Ты так чудесно пахнешь… Скошенная трава и свежая выпечка… и лес… лес после дождя…
Она с мечтательной улыбкой отрешённо провела ладонью по его груди. Пальцы будто сами собой пробежались по пуговицам, ловко расстёгивая синий велюровый пиджак. А за ним и белую крахмальную рубашку.
Люциус с удивлением понял, что не может и не хочет остановить её. Пьянящий аромат кружил голову, заставляя забыть обо всём, даже о той сцене, что он застал в галерее: Гермиону в помятом платье в окружении возбуждённых мужчин. И Драко… Взгляд ловил только её приоткрытые розовые губы и блестящие в полутьме глаза.
Она совершенно незаметно вовлекла его в поцелуй, чарующий и томный. И Люциус с охотой отвечал. Запах шоколада, как в детстве, сводил с ума, и тысячи фантастических мечтаний ворвались в мозг: лизнуть, попробовать лакомство на вкус, прикусить, так, что во рту выступит слюна, а потом невообразимая сладость станет таять на языке…
Люциус очнулся только в тот момент, когда Гермиона толкнула его на диван и просто оседлала его. Он чувствовал, что сходит с ума от перевозбуждения. Её запах проникал под кожу, и ядом тёк по венам. Напрягшейся плотью он ощущал, как Гермиона зовуще трется промежностью, и как тепло, нет, чертовски горячо у неё там. А ловкие пальцы уже расстегнули молнию и скользнули в брюки.
Люциус застонал. Мало того, что он хотел её вне зависимости от всяких зелий, а теперь просто желал — невыносимо и мучительно. И с каждым мгновением всё сильнее.
«Нет… Только не так… не как животные!»
Он собрал всю силу воли и, сжав плечи Гермионы, оторвал её от себя.
— В душ, — велел Люциус, тяжело дыша. — Немедленно!
Гермиона ещё не пришла в себя, и не сразу до неё дошёл смысл его слов. Она с трудом села, ни капли не соображая и пытаясь понять, что же он говорит.
Люциус настойчиво подтолкнул её к двери:
— Смой с себя эту дрянь! Я не собираюсь заниматься с тобой сексом под каким-то зельем!
Но она никак не реагировала. Пришлось проводить её до ванной и втолкнуть внутрь, громко захлопнув дверь.
Гермиона отдышалась и зло сдернула это дурацкое платье. В одиночестве мысли немного прояснились, хоть тело ныло до сих пор и просило ласки. Ну хоть какой-нибудь.
Стало чуть ли не физически больно оттого, что-то Люциус прогнал её. И обидно. До чего же обидно!
А она-то сама! Вешалась на него, как распоследняя…
«Как отражение…»
Вне себя от злости Гермиона залезла в ванну и включила воду. Напряжение никуда не делось и мучило, заставляя изнывать от жара по всему телу. Она с глухим стоном запустила руку между ног.
— Я, кажется, велел тебе смыть эту дрянь с себя!
Гермиона повернула голову. Люциус стоял рядом, и тонкие крылья его носа подрагивали от гнева. А может, и от желания, сдерживаемого с большим трудом.
Гермиона поднялась, ни на минуту не задумавшись и окатив его облаком брызг.
— Выйдите вон, мистер Малфой! Вы не имеете никакого права находиться в ванной, пока я не одета!
Взгляд Люциуса огладил её гибкое стройное тело и вдруг остановился внизу живота.
— Что это такое? Это ведь буква с нашего герба.
— Это твоя идиотка-невестка хотела сделать себе татуировку! — в отчаянии выкрикнула Гермиона, закрывшись руками. — А в итоге она на мне!
По щекам потекли слёзы обиды: на всех, на себя, на отражение, на него.
Люциус вдруг шагнул ближе и в одно мгновение прижал её к себе. Его рубашка разом промокла, а он не замечал этого: широкая ладонь гладила Гермиону по спине, опускаясь всё ниже и ниже.
— Я ведь просил тебя смыть это… смыть… — с мукой в голосе прошептал он, расстёгивая брюки. — Это просто… невыносимо!
Он вытащил её из ванной и развернул лицом к стене.
— Возьми меня… — хрипло взмолилась Гермиона. — Пожалуйста… Я больше не могу…
Пряный запах шоколада впивался в ноздри, вызывая во всём теле дрожь, заслоняя все разумные мысли и стройную логику. Для Люциуса перестало существовать всё вокруг, когда он со стоном вошёл в неё. Были только её соблазнительные бёдра, стройные ноги, которые она пыталась расставить пошире, и мягкая упругая грудь под пальцами его левой руки. А ещё нежная шея, к которой он припадал, чтобы прихватить губами влажную кожу, невероятно мягкую, с привкусом какао.
Потрясающее, ни с чем не сравнимое удовольствие — когда Гермиона сжимала его лоном, охватило его с головой. И Люциус двигался, двигался, двигался, чувствуя её всю, растворяясь в ярком обжигающем пламени, которое дарили благодарные стоны и сама Гермиона — подаваясь ему навстречу, отдаваясь так, как никому и никогда не отдавалась до этого.
Когда они пришли в себя и действие мусса ослабло, Люциус сбросил одежду и сменил остывшую воду в ванной на тёплую. Он держал лейку душа, и мягкие струи окатывали плечи Гермионы и скулы, когда она запрокинула голову, и закрытые глаза.
— Развернись.
Люциус любовался ей неприкрыто. Его руки растирали мыльной губкой груди, бока, изгиб тонкой талии. А когда спустились к животу, Гермиона вдруг отняла у него губку.
— Моя очередь.
Это был будто замысловатый медленный танец. Под музыку струй, упруго бьющих в борта ванной.
Гермиона обводила пенной губкой тело Люциуса. Крутые плечи… Ключицы… Такой крепкий. Тёплый. Сильный…
Рёбра. Мазнуть по пояснице с ямочками. Твёрдым ягодицам… Животу с узкой дорожкой тёмно-золотистых волос, по которым стекают струйки воды…
Встав на колени, Гермиона обрисовала губкой красиво очерченные бёдра и слегка коснулась пальцами члена. Она бросила мимолётный взгляд на Люциуса, но тот ничего не сказал, только облизнул верхнюю губу, посматривая на неё с затаённым любопытством: решится или всё же нет?
Гермиона прикрыла глаза и провела языком вдоль члена.
Тёплый. Нежный.
Она охватила губами нетвёрдый кончик и принялась посасывать. Никогда ещё она не делала ничего подобного, но теперь хотелось сделать это — и именно с ним, с Люциусом. И теперь стало совершенно плевать на воспоминания с отражением, которое творило то же самое, но при этом униженно ползло на коленях к своему господину.
Когда член налился кровью, Гермиона обхватила его пальцами и принялась вбирать чаще и чуть глубже, насколько могла себе это позволить. Она с удовлетворением слышала, как постанывает и шипит сквозь зубы Люциус, чувствовала, как инстинктивно он подаётся ей навстречу, поглаживая по голове.
Люциуса лихорадило. Он жалел, что они сейчас не в кровати и нельзя не то, что сесть, не за что схватиться: кругом одни дурацкие полочки с шампунями и мылом. Каждый раз, как только его взгляд падал вниз на Гермиону, делающую минет неумело, но так самозабвенно, в нём мешались сразу два Люциуса: у одного что-то ёкало в груди от непривычной нежности, а другой страстно желал положить ладонь ей на затылок и поглубже погрузиться в этот ласковый ротик. И когда Гермиона вдруг будто уловив, что он уже на грани, начала двигаться интенсивно, Люциус шумно выдохнул и смёл-таки рукой какую-то полку. В ванну с грохотом посыпались бутылки и тюбики. Но он этого не слышал, оглушённый подступившим оргазмом, от которого, казалось, на мгновение онемело всё тело.