Любовь на уме (ЛП)

— Уничтожение?
— Мы присоединились к #FairGraduateAdmissions. Сейчас это целое движение. Люди собирают средства, повышают осведомленность, оказывают давление на выпускные программы, чтобы те отказались от теста. Мы собираемся помочь в организации. — В ее глазах появился злобный блеск. — Я потратила сотни долларов и часов на этот тест, Би. Сотни. Я отомщу — особенно после этой дурацкой статьи в «Хронике высшего образования».
Я понятия не имею, о какой статье она говорит, но легко нахожу ее. Это статья некоего Бенджамина Грина, который, как сообщает мне быстрый поиск в Google, является вице-президентом в STC. Компания, которая продает GRE.
Против задач: что не так в #FairGraduateAdmissions
Новая тенденция — отказаться от GRE, который широко использовался приемными комиссиями на протяжении десятилетий. @WhatWouldMarieDo первой использовала свою платформу, чтобы привлечь внимание к «несправедливости», которую он увековечивает, а @Shmacademics помог ей усилить сигнал, разместив обзоры литературы, опровергающие его. Вместе у них почти два миллиона подписчиков. Но кто эти влиятельные люди? Какие крупные денежные операции стоят за ними? Имеют ли они финансовые связи с конкурентами НТЦ? Более того, эти авторитеты не предлагают полезных альтернатив GRE. Они говорят о целостных протоколах приема, но полное прочтение тысяч заявлений отнимает слишком много времени у приемных комиссий…
Мои глаза закатываются к задней стенке черепа. Комиссии должны поступать правильно по отношению к абитуриентам и должны находить время. А кто этот чувак? Эта ассоциация домовладельцев, состоящая из одного человека? Что такое «обширная денежная операция»? Я хочу вломиться к нему в дом и показать, что моя зарплата, вероятно, равна той, что он платит своему мальчику у бассейна, и ничего из этого не поступает из Твиттера. Но я не знаю, где живет мистер Грин, поэтому я просто отправила ссылку Шмаку.
Мари: Ты видел эту дурацкую статью? Бенджамин Грин официально стал Кэмел Диком 2.0.
Мой взгляд падает на сообщения, которые он отправил в последний раз, когда мы разговаривали, когда он рассказал мне о девушке. Моя грудь сжимается, и по какой-то причине я думаю о Леви. О том, что его больше нет. О его мнении о GRE. Может, я схожу с ума?
Я не жду ответа Шмака. Выхожу из приложения и заставляю себя вернуться к работе.
— ЧТО?
— Слушай…
— Что?!
— Это…
— Что?
— Я…
— Что?!
Я вздохнула. — Хорошо, Рейке. Дай мне знать, когда закончишь.
Моя сестра кричит «Что?!» еще восемь раз. — Ладно, все закончилось. Давай продолжим. Итак, вы с Уордом целовались…
— Мне кажется, что для этого должно быть более подходящее слово.
— Вы сосались. Обменялись микробами. Обменялись слюной. Пообщались. Обжимались.
— На днях ты в подробностях рассказала мне о том украинском парне, которого подцепила, и я не подняла и половины шума.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что я опытный пеггер, но ты никогда так не делаешь. Ты такая: — Нейро теперь мой жена, застегни пояс целомудрия, выкопай ров вокруг забора, а теперь ты целуешься со своим заклятым врагом, который, очевидно, увлечен тобой…
— Был. Был увлечен мной. И это всего лишь поцелуй. — Если я буду повторять это достаточно часто, возможно, это сотрет из памяти то, как близко я подошла к тому, чтобы оказаться голой с Леви на полу моей кухни. Как я весь день одержимо думала о его местонахождении.
— К твоему сведению, я вернусь в Штаты на твою свадьбу, но я недавно обнаружила сабреддит «Невеста-зилла», и я не собираюсь красить волосы в блонд, чтобы соответствовать цветовой гамме церемонии…
— Не будет.
— Ну да, ты, наверное, попросишь тилово-зеленый — и все равно категорическое «нет».
— Рейке, это был просто… поцелуй. Ему все равно. И у меня нет намерения заботиться об этом снова. Одного возврата свадебных подарков было достаточно.
— Я так и не получила свой обратно!
— Ты никогда его не посылала. В любом случае, это был просто поцелуй. Чисто… — Физический. Жгучий. Хороший. Электрический. Непристойный. Тяжелый. Опасный. Хороший. Дикий. Хорошо, хорошо, хорошо. Самый эротичный момент в моей жизни. Но моя голова остыла, я больше не возбужденная черная дыра сексуального напряжения, и я вижу, насколько это было глупо. Глупая идея. Три из десяти, больше не буду. К тому же, у меня есть другие заботы. BLINK. Моя работа. Кто будет кормить Фелисетт, когда меня не станет. — Ничего. Чисто ничего.
 
— Верно. Эмоции все еще пугают. Поддержание границ — приоритетная задача. Забор на взводе. Так что когда ты увидишь его завтра на работе…
— Я буду слишком занята созданием лучшего чертова шлема, который когда-либо видел этот мир, и обеспечением себе пожизненной профессиональной стабильности. Подальше от Тревора.
— Конечно. И я полагаю, что Уорд не против притвориться, что…
В дверь постучали, и я взглянула на время — 10:28 вечера. — Мне пора. Вероятно, это Росио пришла, чтобы повторить, что я не ее настоящая мать. Или что после смерти ферменты в твоем пищеварительном тракте пожирают твое тело изнутри.
— Из всех твоих коллег эта девушка — моя абсолютная фаворитка.
— Она была поймана за свинством. На моем столе.
— Как ей удается постоянно быть на высоте?
Я закатываю глаза. — Пока, Рейке.
— Самые теплые пожелания, сучка.
Это не Росио. На месте ее головы — большая грудь. А в нескольких дюймах над ней — лицо Леви. — Ты забыла это в прокате. — Он поднимает левую руку, мой рюкзак свисает с его пальцев.
— О. Спасибо. — Я прижимаю его к себе. На мне топ без рукавов, который я ношу со средней школы, и пижамные штаны, которые могут служить нижним бельем. Я действительно думала, что в дверях будет стоять Росио. Возможно, я покраснела. — Ты, гм, хотел зайти?
Он качает головой. — Я просто хотел вернуть рюкзак.
Я киваю. Он кивает. Проходит некоторое время молчания, более неловкого кивания, а затем он говорит: — Я пойду.
— Да. Конечно. Спокойной ночи.
На нем светло-голубой хенли, который делает чудесные вещи для его спины. Которую я сейчас потрогала. В значительной степени. Вот почему я смотрю, когда он уходит: Я заворожена тем, каким широким, крепким, твердым он выглядит. И именно поэтому, когда он доходит до лестницы и оборачивается, я все еще там. Все еще смотрю.
Он улыбается. И я улыбаюсь. Улыбки затягиваются, теплые, искренние, и я слышу, как спрашиваю: — Ты точно не хочешь войти?
— Дело не в том, что я… — У него перехватывает горло. — Я пришел сюда не за этим.
— Я и не думала. — Я освобождаю для него место, и через несколько неуверенных, неуклюжих шагов он оказывается внутри. Во всей своей громадной, массивной грации. Он оглядывается, проводит рукой по волосам. Думает ли он о том, что произошло здесь двадцать четыре часа назад? Ну, скорее двадцать восемь целых, но какой маньяк считает?
— Это кормушка для колибри? — спрашивает он.
— Ага.
— Есть колибри?
— Пока нет.
— У меня тоже. В моем саду, я имею в виду.
— Я заметила мяту, которую ты выращиваешь. — Мы обмениваемся еще одной улыбкой. — Хочешь посидеть на балконе? У меня есть шикарное немецкое пиво.
Стулья, на которых я удобно расположилась, кажутся Леви детской мебелью. В его руке карликовая бутылка пива. Его профиль, когда он задумчиво смотрит на горизонт Хьюстона, невыносимо красив. Он выглядит почти агрессивно. Я хочу знать, о чем он думает. Я хочу спросить, не жалеет ли он о нашем поцелуе. Я хочу снова прикоснуться к нему.
— Я сожалею о той ночи. И за то, что пропустил работу, когда мы находимся в критической точке. Это было срочно.
Ох. — Это было… это было что-то о твоей не-жене? С фотографии?
Он хихикает. — Я не могу поверить, какой материал для разговора дает нам эта фотография.
— Удивительно, да?
Его улыбка меркнет. — Пенни больна. Эпилепсия. Все под контролем, но она быстро растет, и ее лекарства нужно часто корректировать. Это сложно, найти правильную дозировку.