История одной семьи

Я повернулась к своему другу. Он улыбнулся мне, хотя глаза у него блестели, и я молча посмотрела на него. Он и представить не мог, что в этом взгляде скрывалось прощание. Я подошла к матери и Джузеппе, позволив их боли и жалости окутать меня. Так мы и стояли, все трое, прижавшись друг к другу, как потерпевшие кораблекрушение, сгрудившиеся на плоту. Месяцы, последовавшие за тем днем на кладбище, были очень долгими; время кристаллизовалось в жесты и слова, повторяемые до оскомины. Молчание и гнев, всегдашние спутники папы; немое отчаяние матери, заставляющее ее время от времени обвинять его во всем.
— Ты воспитал его в насилии, — говорила она. — И насилие убило его.
Она внезапно состарилась, волосы побелели, углубились морщины вокруг губ, под глазами. Мама каждый день провожала меня до автобусной остановки, провожала и встречала; обнимала, целуя в щеку, но лицо было унылым, она казалась мертвой. А я чувствовала себя очень одинокой. Я пряталась дома, концентрируясь только на книгах и школе. Наш район стал для меня чужим и неизвестным местом, параллельным миром, который я украдкой пересекала, стараясь не смотреть по сторонам. Я пыталась сдерживаться и не бросаться на Касабуи, чтобы избежать нового отстранения от занятий или, того хуже, исключения из школы. А еще я скучала по бабушке Антониетте, и по Винченцо тоже. И по Микеле. Однажды, по прошествии многих недель, он попытался застать меня дома. Папа погнался за ним, выкрикивая богохульства, и мой друг больше не появлялся. Но даже если я изо всех сил старалась ни о чем не думать и прятаться во снах, боль возвращалась без предупреждения. Болело, как старый перелом в ненастную погоду.
 Сегодня, первые шаги 
 
 1 
 
— Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Кто желает зла этой паре? Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Не помышляет ли кто разрушить этот брак? Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Пусть сгинут прочь. Как было в начале, так есть сейчас и будет всегда, во веки веков. Аминь.
Ведьма, вытирая руки о черную мантию и промакивая разгоряченный лоб белым носовым платком, подошла к кладовой, взяла таз, наполнила его водой и всыпала в воду тридцать три крупинки соли, по крупинке на год жизни Иисуса Христа. Опустила в таз правую руку и хорошенько перемешала.
— Тере, придвинь-ка своего сына поближе.
Мать сосредоточенно повиновалась, и Джузеппе позволил ей это сделать. Он знал, что ритуал проводят по просьбе его матери и невесты, поэтому покорно опустился на колени перед ведьмой, которая начертила мокрыми пальцами крест у него на лбу. Затем старуха повторила ту же процедуру с Беатриче.
— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пусть избегнет эта пара злых языков, злых дел и злых людей.
Когда все было кончено, мама вложила десять тысяч лир в руки ведьмы и добавила корзину свежайшей дорады, которую папа выловил утром.
— Вот увидишь, Тере, это будет благословенный брак, — пообещала ведьма.
Беатриче превратилась в красивую женщину — прекрасные глаза и волосы, изящная линия подбородка, гармоничные очертания бедер и груди. Они с моим братом любили друг друга, и их любовь длилась уже много лет. Свадьбу назначили на 5 июля, следуя страстному желанию моей матери, потому что это была седьмая годовщина смерти Винченцо. Джузеппе смиренно согласился, и Беатриче тоже, движимая искренним состраданием к судьбе будущей свекрови, потерявшей сына почти ребенком. Поэтому Беатриче всегда старалась советоваться с ней во всем, даже в подготовке к свадьбе. Она взяла с собой мою маму выбирать подвенечное платье и свадебные подарки. Беатриче понравилась маленькая хрустальная ваза с серебряными украшениями, но мама предпочла рамку:
— Так все гости смогут вставить туда свадебное фото.
С ней согласились, несмотря на злобные взгляды сватьи, которая плохо скрывала разочарование: мать жениха вдруг обрела такой вес, а на нее никто не обращал внимания.
Меня выбрали подружкой невесты, а когда я попыталась протестовать, мама велела мне не портить праздник.
 
— Ах, Мария, — бросила она, — не веди себя как обычно! Порадуй брата.
Я знала, что на самом деле этого хочет она, но больше не смела противиться. В последние годы наши отношения с мамой были странными и очень хрупкими. Я помню, как в первую годовщину смерти Винченцо, когда мы пошли на кладбище, мама разразилась безутешными рыданиями. Я обняла ее и почувствовала, как сильно она похудела за последние месяцы.
— Прости, — прошептала она сквозь слезы.
— За что, мама?
— Я потеряла сына и перестала быть тебе матерью. Прости, Мария. Ты сможешь меня простить?
Я взяла ее за руки, затем снова крепко обняла. Давно я не чувствовала себя такой счастливой. Мы прошли остаток пути, наслаждаясь пробуждением мира, срывая цветы на нежных стебельках, чтобы потом вставить их в мои спутанные кудри, смотрели друг на друга и улыбались, не говоря ни слова. Маме все еще не удалось отодвинуть на второй план свою боль, но она сделала первый шаг. Со временем мне пришлось смириться, что она по-своему будет реагировать на страдания, сплетая реальность с фантазиями. Она слушала меня и смотрела на меня, но мысленно была прочно привязана к тайному миру, населенному душами бабушки, тети Корнелии и Винченцо, с каждой из которых она вела нежные и странные разговоры. То, что она беседовала с кем-то из них, было понятно по выражению ее лица: таким же оно становилось, когда ей приходилось производить в уме сложные расчеты.
Папа тоже справлялся с болью по-своему. Он стал молчаливым, сторонился людей, и никто в нашем районе больше не смел называть его Тони Кёртисом. Отец выглядел неряшливо, отталкивающе. Хотя возраст сгладил жесткие черты лица, сделав его более округлым, папа старательно отращивал густую бороду, как у альпиниста, которую сам стриг, когда надоедало заляпывать ее супом. Одевался папа небрежно, в узкие брюки и выцветшие рубашки. Былые увлечения его больше не интересовали. Он смотрел на всех искоса, с мрачным выражением на лице. И по-прежнему, как и всю свою жизнь, был ужасно вспыльчивым: любая мелочь могла спровоцировать его страшный гнев.
Что касается меня, то прошедшие годы превратили меня в женщину. Девочка, всегда казавшаяся мне кем-то маленьким и незначительным, уступила место молодой женщине с мавританской внешностью, томной и текучей. Я не унаследовала пышных форм матери: у меня были длинные стройные ноги и более тонкая фигура. И огромные глаза.
Наш район определенно превратился для меня в незнакомую территорию. Я считала себя чужой, и это чувство, с одной стороны, успокаивало, а с другой — порождало некую неполноценность. Время от времени я встречала на улице Магдалину, Роккино, который стал толстым и неуклюжим, Полубабу или Паскуале, до сих пор поджарого и крепкого, как гвоздь. Но ни разу не видела Микеле. Хоть мы и выросли вместе, я больше не чувствовала связи ни с одним из них. Семь лет я вела жизнь, далекую от прежних друзей. Монахини, затем естественно-научный лицей Энрико Ферми. Наконец, лето с матерью в деревне, в доме бабушки Ассунты, куда нас отправил папа.
— Сельский воздух пойдет вам на пользу, — сказал он.
Потом опять учеба, и так до следующего лета. Словно марионетка, я следовала за судьбой, которая в каком-то смысле больше мне не принадлежала.
 2 
 
Утро 5 июля выдалось жарким; белое небо закрывала пепельная пелена удушающей влажности. Я, мама и папа присоединились к невесте в доме ее родителей. Я давно не видела отца таким ухоженным и красивым. Он надел новый, с иголочки, синий двубортный пиджак. Мы втроем ходили его покупать в ателье рядом с театром Петруццелли.
— Пойдем прогуляемся, — предложил отец нам с мамой, когда выбрал костюм и с неохотой согласился платить за него в рассрочку четыре месяца.
И мы отправились на проспект Кавур побродить по магазинами. Папа встретил пару друзей, с которыми не виделся долгое время, похвастался им моими оценками и добротой Джузеппе, хорошего парнишки, который всем нравится. Отец был милым и веселым. Много жестикулировал, часто улыбался и поглаживал бороду. Он показал мне площадь Умберто и университет, который облюбовал для меня, виа Спарано и проспект Витторио Эмануэле, как будто считал, что я не знаю ни одного из этих мест. Но у меня и в самом деле возникало ощущение, что я вижу Бари в новом свете, папиными глазами. Меня привлекали имена, которые он называл, шум дорожного движения, голоса, смех, улыбки, скачущие по лицам прохожих. Неужели эта часть города так отличалась от нашего района? И достаточно сделать несколько шагов, чтобы почувствовать себя другим человеком? Я поняла, что ходила по этим улицам тысячу раз, даже не остановившись, чтобы по-настоящему рассмотреть их. Наконец мы пришли к морю. Вдали медленно полз круизный корабль; рыбы щипали остатки хлеба, брошенного в воду каким-то стариком; на поверхности блестело сияющее покрывало, словно кто-то просыпал там множество бриллиантовых крошек. Я впервые за долгое время наконец-то ощутила покой. Папа подобрал камешек с линии прибоя и швырнул его в море.