Потому что (не) люблю (СИ)

Ряд вопросов о самочувствии. Уточнил, нет ли у неё вопросов ко мне. Она едва заметно мотнула головой, но за всё время так больше на меня и не взглянула.
Следующие несколько дней ситуация повторялась: я задавал одни и те же дежурные вопросы, Маринка, пряча взгляд, давала мне такие же дежурные ответы. И всё. Потаённые мечты о том, что, увидев меня, она волшебным образом всё вспомнит, развеивались как дым. Я погружался в отчаяние, Айболит же наоборот, казался воодушевлённым.
— Не понимаю, какой во всём этом смысл? — едва сдерживаясь, вопрошал я у него. — Пока мы с ней общаемся по вашим инструкциям, всё будет происходить так, как происходит. Дайте мне больше свободы!
— Не время. На данный момент и без того всё складывается очень интересно.
— Интересно? В чём?! В том, что она на меня даже не реагирует? Как весь этот цирк поможет вернуть ей память?
— В отношении памяти всё действительно оборачивается не по ожиданиям. Я предполагал, что ассоциативный поток создаст предпосылки для воспоминаний, но ошибся. Похоже, ассоциации у вашей супруги возникают лишь на фоне эмоциональной нестабильности, а сейчас она, как видите спокойна, и её блоки непоколебимы.
— И что это значит?
— Возможно, ей нужен шок, который мы не можем дать ей прямо сейчас, не рискнув беременностью. Кстати, по словам Марины Андреевны, там, в доме, на фоне острого стресса от появления супруга-злодея на неё навалился целый шквал неясных образов из прошлого, среди которых она вдруг ясно вспомнила состояние брошенности и вины, и даже сумела связать их со своей матерью. Вы, своим рассказом о детстве супруги, и о том, что её мать действительно её бросила, подтвердили реальность этих воспоминаний. И в данной ситуации очень интересно, что именно этот триггер вскрылся первым. Не гибель ребёнка, не семейные проблемы, а именно мать и её предательство. Понимаете?
— Нет.
— Срабатывание именно этого триггера может говорить о его ключевой значимости в формировании психики, когда все последующие состояния, включая и суицидальный эпизод, являются лишь следствием давней психотравмы. Это как клеймо, или, как говорят люди религиозные — крест, который каждый из нас получает при рождении. В идеале, у каждого он свой, но иногда человек неосознанно выбирает чужой, и, похоже, ваша жена взвалила на себя крест своей матери, в виде хронического чувства вины и потребности быть наказанной за брошенных детей. Сюда же плюсуйте и ощущение недолюбленности по причине уверенности в собственной недостойности этой любви, и связанные с этим модели поведения.
— Вы серьёзно? Всё из-за того, что её мать оказалась кукушкой?!
— Да. Так тоже бывает. И мы с коллегами даже склонны сойтись на том, что именно эта детская психотравма и стала для вашей супруги психогенным фактором привычного не вынашивания беременности. И эта теория находит подтверждение в том, что как только разрушающая программа травмирующей памяти оказалась заблокирована — Марина Андреевна получила естественную для её физического здоровья возможность вынашивать беременность. Понимаете? Всё из головы. И если всё действительно так, то вашей супруге ещё стоит сказать Густаву спасибо за счастливую возможность родить.
Я потом всю ночь не спал, думая об этом. О том, как неожиданно и тесно всё сплетается. Был ли я благодарен Густаву? Нет, я по-прежнему хотел его убить. Меня корёжило от ненависти при мысли, что он прикасался к моей Маринке, что она, возможно, носит его детей… Но на следующее утро я застал Маринку в её палате спящей.
Она спала, а я стоял рядом и смотрел: на её припухшие губы и нос картошкой, заметно раздобревшую грудь и плавно округлившуюся фигуру. Прекрасная и непорочная в своём священном праве быть матерью — как Мадонна! Она так мечтала об этом, так ждала и уповала на чудо, и теперь, когда чудо случилось — это так несправедливо, что она даже не может осознать всю его значимость.
А я? Что важнее для меня — непременно быть биологическим отцом этих детей, или чтобы это просто были дети моей жены?
 
Второе. Клянусь Богом — второе! Даже если это будет значить, что Маринке больше не нужен я.
Осторожно присел на край кровати и, замешкавшись на мгновенье, опустил руку на Маринкин живот. В ладонь тут же толкнулось изнутри, и я закусил губу, сдерживая восторг. Вот и сбылась давняя мечта идиота — погладить арбузик своей королевишны. Двое… Это же долбануться можно! Настоящее чудо! Повёл ладонью, ловя шевеление…
— Что вы делаете?
Я, словно воришка, пойманный с поличным, отдёрнул руку и вскочил. Маринка глянула на меня взволнованно, и тут же, стремительно заливаясь румянцем, отвела взгляд.
— Извините, вы спали, и я… — замямлил я.
— Да нет я… Я просто не ожидала. Это вы извините, я вас, кажется, напугала.
— Сам виноват. Нужно было сначала разбудить вас…
Она смущённо улыбнулась и ничего не ответила. Я немного потупил, откровенно пялясь на неё, и обречённо перешёл к инструкциям.
— Нужно померить давление.
— Да, конечно, — поспешно согласилась она, протягивая руку.
— Как себя чувствуете?
— Нормально…
— Но вы напряжены, — снова нарушая директивы заметил я и, внаглую положив ладонь на её судорожно сжатый кулак. — Расслабьтесь.
Она кивнула и по обыкновению отвернула от меня голову. И хорошо, потому что я, наверное, был похож сейчас на счастливого пацана-переростка, впервые прикоснувшегося к женщине. Аж в ушах шумело от распирающего чувства влюблённости… в собственную жену.
Маринкино давление тоже оказалось сильно завышенным. Этого не хватало!
— Сто шестьдесят на сто пятнадцать! — громко сообщил я, впервые надеясь, что мои визиты не просто записываются, но и мониторятся в режиме реального времени. — Вы правда нормально себя чувствуете?
Она, не поворачиваясь, кивнула. Я растерялся — и что дальше? Я же, вроде как, доктор? Но уже в следующий миг подоспела помощь — медсестра с чемоданчиком.
— Давление высокое, — идиотски сообщил я ей, и она кивнула. Но вместо того, чтобы дать лекарство, принялась брать у Маринки кровь из вены. А я… я просто направился к двери, как и предписывала инструкция. Но, выходя, задержался. — Всё будет хорошо, Марина Андреевна. Просто отдыхайте…
Каждый новый день был как один, но всё-таки неуловимо другой. Мы с Маринкой были чужими, но в тоже время словно связанными какими-то странными узами. Может, это было моё личное восприятие, но каждый раз оказываясь в одной комнате только вдвоём, мы словно замедлялись и постепенно растворялись… Друг в друге? Я не знал. Маринка то смущалась меня, то откровенно рычала и выказывала откровенное пренебрежение. Но иногда мне казалось, что она ко мне тянется… Но я не был уверен, что это не полёт моей бурной фантазии.
Минула неделя, бессонница стала моим обычным состоянием. Я не волновался ни о ЮгРегионСтали, ни о том, что там, на воле, все наверняка уже стоят на ушах, пытаясь меня отыскать. Я весь, каждую минуту времени, душою был в Маринкиной палате. И мысли, мысли, мысли…
Больше всего волновал вопрос — а что, если память так и не вернётся? Будет ли это та самая Маринка? Останусь ли тогда и я тем самым Данькой? Захочет ли новая Маринка видеть меня в своей новой жизни? И захочу ли этого я сам?
Ответов не было ни у меня, ни у Айболита. Он вообще не парился этой стороной вопроса, ему было важно лишь чтобы эксперимент дал значимые для его исследований результаты. И не принципиально в каком векторе будут развиваться события — в сторону восстановления или полного обнуления, для него и то и другое было интересно. Наука и ничего личного.
— Смотрю, у вас сегодня хмурое настроение? — спросил я как-то, вот уже пару дней с болью в сердце наблюдая, как Маринка, отвернувшись носом в стену, страдает хандрой. — Мне кажется, я вас понимаю. Вы вынуждены сидеть в четырёх стенах, и это тяжело, но постельный режим не продлится вечно, просто постарайтесь…
— Понимаете? — неожиданно повернулась она ко мне. — Да что вы можете понимать? У вас работа такая — заговаривать мне зубы. И спасибо, конечно, но я в этом не нуждаюсь!