Аркадия (СИ)

– Ничего. Привет ему передавай просто. И попроси кого-нибудь загнать машину в гараж, не знаю, накрыть её чем-нибудь, чтобы ваши уважаемые гости не видели. Ключи в тумбочке в прихожей. Я приеду и разберусь.
– Обязательно разберись. Ждём тебя к полудню.
– Но я сейчас не в…
– Вы же с Романом вместе приедете, да? Кстати, я тут подумала, что свадьба – это хороший повод, чтобы наконец-то убрать твой шрам, всё-таки такой день, причёска, платье, фата, на фотографиях всё должно быть красиво, как ты считаешь?
Я нырнула рукой под разлохматившуюся после сна чёлку, провела подушечками пальцев по едва выпуклой дуге на лбу и непроизвольно улыбнулась. Серый и жёлтый.
– Я считаю, что шрамы – это уже красиво.
– Боже, – раздосадованно откликнулась мама. – Очень надеюсь, что у Романа другое мнение и он сможет на тебя повлиять. Ладно, вернёмся к этому вопросу позже, мне пора бежать, кажется, Милош проснулся. Целую, жду к полудню, пока!
– Мам, но я даже не в Мос…
Звуки надвигающегося праздника смолкли, и я посмотрела на мигнувший заставкой экран, вздохнула и снова спрятала телефон в складках одеяла. Потянулась, выбралась из прогретой постели и обнаружила, что жизнь за её пределами, даром что август, довольно прохладная, поэтому натянула свитер, пересчитала котят в чемодане и, потирая пальцами глаза, вышла из комнаты.
В доме было тихо и бесконечно уютно, и я неспешно исследовала все его углы, бесцеремонно потрогала за носы всех встретившихся на пути кошек, ритмично попрыгала на одной ноге на особо скрипящей половице, бездарно воспроизведя что-то, отдалённо напоминающее Бетховена, а потом направилась в сад, где и нашла тётю Агату, которая, завернувшись в плед и держа в руке чашку дымящегося чая, сидела в кресле и с едва уловимой и крайне загадочной улыбкой смотрела куда-то в лес.
– Доброе утро, – весело прощебетала я и забралась в соседнее кресло, потеснив спящий в нём клубок шерсти. – Туман сегодня такой классный, так бы и съела.
– Сделаю тебе на завтрак омлет из яичных белков, – усмехнулась тётушка. – Ты как, Мирусь?
Я на секунду прищурилась, задумавшись, потёрла глаз, а затем пожала плечами и хмыкнула.
– Нормально всё, – заверила я и широко улыбнулась.
– Знаешь, ты сейчас похожа на… гламурную панду, – я удивлённо вытаращилась на неё, но догадалась оторвать от лица руку и посмотреть на пальцы, перепачканные вчерашними блёстками, ой, – но у меня такое ощущение, будто ты наконец-то отвечаешь правдиво.
– У меня тоже, – кивнула я. – Так странно это. И неправильно, наверное. Но вчера я поговорила с Ильёй, я всё ему рассказала, всё, вообще всё, понимаешь, и он… он, ну, ушёл, не то чтобы я ждала чего-то другого, но он просто ушёл. А потом я поговорила с Романом, и мы расстались, и это было некрасиво, и я знаю, что ему больно и плохо, и мне жаль, но... А сейчас я разговаривала с мамой, в очередной раз убедилась, что для неё я по-прежнему неудачный средний ребёнок, и она звала меня на вечеринку, но я уверена на сто процентов, что она даже не заметит, что меня там нет. И как бы это всё… грустно. Но мне почему-то хорошо. И легко. И светло. Я что, бракованная какая-то, что ли?
– Нет, – мотнула головой тётя Агата, и на её лицо вернулась едва уловимая улыбка.
Потом мы долго сидели в саду, о чём-то болтали, о чём-то молчали, наблюдая, как влажное серо-жёлтое утро заполняет пространство и тянется, словно нуга. Я растирала замёрзшие пальцы на ногах, а тётушка гнала меня в дом за шерстяными носками, за горячим чаем, за мицеллярной водой, но я только смеялась и пыталась выторговать «Павлову» вместо омлета, особенно когда кот Клементина важно принёс в зубах большую ягоду клубники, алую, позднюю, но здесь всё созревало поздно, даже я.
С тортом не выгорело: тётя сообщила, что её сегодня пригласили на выставку, и если я не нуждаюсь в моральной поддержке, то она приглашение примет. Я встрепенулась, не зная, бежать ли мне к зеркалу, чтобы поставить засечку на очередного ухажёра, или тоже напроситься в качестве «плюс один», но выяснилось, что ухажёр подсчитанный, тот самый седовласый ветеринарный врач, а выставка не художественная, а кошек. Через пару часов, взяв с тёти обещание обойтись без пополнения коллекции, я проводила её на автобус до города, а потом вернулась домой, с энтузиазмом осмотрела доставшиеся мне на сегодня владения и взялась за дело.
 
Собрала песок, уже привычно покрывавший все горизонтальные поверхности, тщательно вычистила кошачьи лотки, вымыла полы, приготовила обед и, коварно хихикая, переставила посуду в тётушкином буфете по «правилу трёх». В корзине с мелочами нашла пуходёрку и, изображая вышедшего на охоту первобытного человека, расчесала всех кошек, которых удалось поймать, а потом щедро накормила их кошачьими лакомствами сверх нормы. Я не могла понять, откуда взялось это ярое желание улучшать пространство вокруг себя, сеять радость и созидать, но оно было, оно не кончалось, оно подпитывалось безумно приятным осознанием, что впервые за много-много лет я не должна была соответствовать чьим-то ожиданиям. Быть послушной дочерью или хорошей невестой, находиться там, где не хочется, или заниматься тем, что не нравится. Мне казалось, что, разом потеряв всё и всех, я вдруг обрела весь мир и, что важнее, будто снова обрела себя, как бы это пафосно ни звучало, когда лежишь на вязаном коврике в гостиной и скатываешь ладонями разноцветную кошачью шерсть в плотный шарик.
Ближе к вечеру я влезла в джинсы и худи и отправилась к морю, выбрав долгий путь через лес, где, как блаженная, прижималась к стволам деревьев, щупала листья и мох, набирала в карманы ягоды – возможно, ядовитые, но очень уж симпатичные – и гоняла белок. На поселковом пляже было людно: кто-то, как и я, завернувшись в три слоя одежды, медленно прогуливался вдоль берега, кто-то, раздевшись до купальника, упрямо требовал от уставшего за лето солнца последнюю дозу ультрафиолета, кто-то даже резвился в воде, не желая мириться с неожиданно неважной погодой после череды аномально жарких дней. А я, по старой привычке выискивая в рассыпчатом песке гладкий плавник, пошла от толпы прочь, мыча что-то неразборчивое под аккомпанемент прибоя.
Добредя до дальней части пляжа, где туристов, как обычно, не было, я подняла голову на истошный крик пролетевшей мимо чайки и заметила, что небо исчертили первые лососёво-розовые полосы заката, улыбнулась и, сгрузив набранные деревяшки на землю, уселась, а затем и беззаботно улеглась на спину.
Где-то в ногах пели колыбельную волны, шкодливый ветер старательно забивал песком все складки и швы на одежде, в дюнах шелестела морская горчица, и даже чайки сменили громкие крики на что-то убаюкивающее, вровень со стуком сердца. Тело постепенно налилось приятной тяжестью, а веки сомкнулись, стали фоном для бесформенных пятен, превращающихся в образы, оживающие, яркие, кружащиеся, и когда сознание лизнула сладкая мысль, что ещё чуть-чуть – и вырублюсь, раздались шаги, а потом кто-то лёг на песок рядом со мной.
Я повернула голову, открыла глаза. Он сделал то же самое.
– Привет, – сказала я.
– Привет, – отозвался он.
– Как ты меня нашёл?
– Это не я, – ответил Илья и дёрнул подбородком в направлении моего плеча.
Снова крутанув головой, я увидела крадущегося ко мне сзади Тузика, который, поймав мой взгляд, весело вильнул хвостом, в два игривых прыжка преодолел разделяющее нас расстояние, беспощадно прижал меня к земле пудовой лапой и мокро лизнул в лицо.
– Ай! – завопила я, уворачиваясь, прикрываясь руками, фыркая, отплёвываясь и скручиваясь в бублик. – Фу, от него воняет! Чем ты его накормил?
– Я – ничем особенным. Но пока мы сюда шли, он сожрал дохлую рыбину. И немного оленьих какашек, кажется.
– Что?! Фу! Фу!!! – Я уселась, с трудом отбиваясь от неисчерпаемой Тузиковой любви, натянула рукава худи на ладони и принялась яростно тереть ими щёки. – Какашки-то зачем?!
– Лучшие британские учёные будут биться над решением этой загадки, – невозмутимо проговорил Илья, но затем сдался и улыбнулся: – Ну ладно, ладно, про какашки я пошутил… наверное.