Вор весны (ЛП)
— Я…
— У тебя есть веская причина не делать этого?
Он делает паузу.
— Да, — говорит он, — но, думаю, я предпочел бы проигнорировать их.
Он берет меня за руку и встает, не отпуская. Я тоже не отпускаю его ладонь и стараюсь не думать о тепле и весе его пальцев, переплетенных с моими, пока мы не оказываемся на поляне, и они не отпускают меня.
Я пританцовываю вперед, сквозь облака мерцающих бабочек, срывая цветы с сине-зеленой травы и сплетая их в корону, которую навязываю ему. Он убирает чарами свою золотую корону, настаивая, что моя лучше. Мы проплывем по лугам, мимо деревьев, спускаясь к водопаду. Я задираю юбки, снимаю сандалии и опускаю ноги в воду.
— Знаешь, когда я здесь, внизу, не так скучаю по миру смертных, — говорю я ему. — Я, конечно, скучаю по папе и своим друзьям, но трудно скучать по Лондону, когда ты рядом с таким местом.
Аид садится, но не совсем рядом со мной.
— Этот мир не так прекрасен, как ты думаешь.
— Тогда зачем оставаться здесь?
— Прости?
— Почему бы не уйти? Передай эту роль кому-нибудь другому… если можешь?
— Что? Бросить свою огненную корону и бежать в мир смертных? Это вызовет настоящий скандал. Может быть, я так и сделаю.
Я моргаю, глядя на него.
— У тебя действительно есть огненная корона?
Он криво ухмыляется, щелкая пальцами. Пламя вспыхивает на его голове. Я кричу, немедленно бросаясь вперед, чтобы потушить его. Аид смеется, хватая меня за запястья.
— Сефи, расслабься, это всего лишь иллюзия.
Я перестаю кричать.
— О. Конечно. В этом есть смысл.
Он все еще улыбается.
— Ты пыталась затушить меня.
— Автоматическая реакция. Это не значит, что ты мне нравишься или что-то в этом роде.
— Конечно, — говорит он, его слабая улыбка меркнет.
— Ты назвал меня Сефи.
— Просто с языка сорвалось. Это не значит, что я… — его голос затихает, потому что дальше была бы ложь. Вместо этого он стонет. — Черт возьми, женщина.
Я хихикаю, щелкая его по груди. Она твердая, как скала.
— Много времени ты провел в мире смертных?
Он делает паузу.
— Не так много, как хотелось бы.
— Что ты там делаешь?
— Много чего. Гуляю среди людей и деревьев, прислушиваюсь к другим жизням, пробую местные деликатесы, смотрю фильмы смертных. Познаю необычное в обычном.
Я улыбаюсь.
— В твоих устах все звучит так красиво.
— Обычное может стать красивым, если уделишь ему достаточно внимания.
— А… что ты делаешь здесь? Для развлечения? Ты ведь не постоянно загружен. Как сейчас. Что ты делаешь, когда не выслеживаешь воров душ?
— Смотрю пугающее количество дневных кулинарных шоу.
— Будь серьезнее!
— Я не могу лгать.
— Но на… на чем?
Его глаза расширяются.
— О, — произносит он, — я тебе не рассказывал.
— Рассказывал, что?
— Идем, — говорит он. — Следуй за мной.
Он берет меня за руку и приводит в комнату, в которой ничего нет, кроме единственного зеркала и неудобного шезлонга.
— Это зеркало может показать тебе…?
— Что угодно? — ахаю я.
Он сверкает глазами.
— Нет, не что угодно. Что-нибудь публичное. Оно не может показать тебе, что происходит в домах людей. Такие дома действительно существуют, но считаются темной магией. Не совсем запрещенной, но… неодобрительной.
— Но ты ужасающий Лорд Ночи. Ты, конечно, не против толики черной магии?
— Я беспокоюсь о том, что могу сделать с такой силой, — говорит он, не глядя на меня. — Это зеркало мне вполне подходит. Через него есть доступ практически ко всем когда-либо снятым шоу. Например, Зеркало, покажи первый эпизод «Аббатства Даунтон».
Наши лица проплывают, сменяясь изображением величественного дома. Начинает играть слабая музыка.
— Потрясающе, — шепчу я. — Зеркало, покажи мне Гайд-парк.
Величественный дом сменяется зелеными лужайками и редкими деревьями.
— Что еще оно может показать? — спрашиваю я его.
— Зачем говорить? Гораздо интереснее наблюдать, как ты узнаешь.
Я не могу понять, раздражает или забавляет меня этот комментарий, поэтому я игнорирую его, танцуя перед кадром.
— Зеркало, зеркало, на стене, кто прекраснее всех? — Изображение снова кружится, вызывая в воображении мою версию; сияющую, мерцающую, идеальную версию. Это Я, но не я. Я через мерцающий фильтр.
— О, это я!
Тень улыбки тронула уголок рта Аида, но он быстро подавил ее.
— Вероятно, он исследует только нас двоих, поскольку мы единственные живые существа в этом измерении.
— Ты хочешь сказать, что я красивее тебя?
— Я этого не говорил.
— Ты считаешь меня красивой.
— Возможно, это не работает на фейри.
— Ты считаешь меня красивой.
— Я бы предпочел использовать слово «терпимой».
— Ты говоришь это только для того, чтобы избежать лжи, не так ли?
— Так и есть… ты становишься хорошенькой.
— Аид считает меня красивой, — говорю я певучим голосом, кружась вокруг него.
— Я не думаю, что ты красивая, — резко говорит он.
Я перестаю вертеться, пристально глядя на него.
— Зеркало, зеркало на стене, кто грубее всех?
В зеркале появляется лицо Аида.
— О, смотри, это действительно работает на фейри!
Аид сердито смотрит, его яркие глаза горят.
— Хотел бы я презирать тебя, — шипит он.
— Но ты не можешь.
— Нет, — говорит он, как будто это слово у него вырывают. — Я не могу.
Часы на стене тикают.
— Я должен пойти и проверить периметры, — говорит он. — Вчера там было безумие. Не хотел бы, чтобы что-нибудь случилось, потому что я …отвлекся.
— По хорошенькому личику?»
— Я… Увидимся позже, Сефона. — Говорит он, а затем стремительно выходит из комнаты, как будто он только что сказал что-то, чего нужно стыдиться.
Только когда он уходит, я чувствую укор. Он не считает меня красивой. Это причиняет еще большую боль, потому что я знаю, что он не может лгать, потому что это означает, что он абсолютно не считает меня красивой. Неважно, что он подразумевал, что я ему нравлюсь, что он подразумевал, что я более чем «сносная» — он никогда бы не смог сказать, что не считает меня красивой, если бы не верил в это.
Я плюхаюсь на неудобный диван и пытаюсь отвлечься какой-нибудь исторической драмой.
Но это не работает.
Глава 10. Танец Луны
Я слишком долго стою у зеркала в своей комнате после колкости Аида. Я не непривлекательна. Я всегда считала себя довольно симпатичной. Не красавица, но и не из тех людей, которых люди называют ‘некрасивыми’.
Я полагаю, он мог считать, что я была кем-то другим, кроме красивой. Милая. Или привлекательная.
Я не знаю.
И это не должно иметь значения.
И все же это так.
Может быть, мне должно быть лестно, что он флиртует со мной, даже несмотря на то, что я некрасивая. Может быть, есть что-то еще, что ему нравится во мне.
Или, может быть, все это просто отвлекает его, и я должна перестать беспокоиться о том, чтобы произвести впечатление на моего похитителя.
Вот только он не мой похититель, не так ли? Он мой нетрадиционный спаситель.
Думаю, это я ненавижу это больше.
Я вздыхаю и пытаюсь отвлечься, делая шарф в тон вчерашней неуклюжей шляпе. Все идет настолько хорошо, насколько можно было ожидать, как и любой другой проект, на который я обращаю свое внимание. Как ему удается не умереть здесь от скуки?
Неудивительно, что он так много времени проводит в патрулировании.
Я не вижу его в течение следующих нескольких дней. Я не знаю, избегает ли он меня или просто работает. Часть меня беспокоится, но каждый раз, когда я думаю, что должна проверить его, я слышу, как его стук вокруг, и знаю, что он, по крайней мере, жив.
Затем, однажды вечером, когда я на кухне поздно устроила перекус, я слышу, как он, спотыкаясь, входит. Он щелкнул дверью, ухмыляясь, как маньяк.
— Сефи! — хихикает он, падая на сиденье. В руке у него бутылка вина, но бокала нет.