Дочь вне миров (ЛП)
Яркая белизна — пустота — этой комнаты атаковала меня, душила. Мне казалось, что мои органы разъединяют и собирают наизнанку.
Я не осознавала, что кричу, пока не заметила, что ничего не слышу и что мое горло саднит.
У меня была только одна мысль: что Зерит, должно быть, солгал мне.
Потому что это не могло быть ничем иным, как смертью.
У меня закружилась голова. Мое зрение затуманилось. Мои крики стихли, когда горло потеряло контроль над моим голосом, хотя оно все еще цеплялось за него беззубым укусом.
И последнее, что я услышал перед тем, как соскользнуть в слепящую тьму, был голос, шепчущий с маниакальным повторением: Дом, дом, дом, дом.
Дом.
ЧАСТЬ ДВА: КЛЫКИ
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Макс
Будь я умнее, я бы с самого начала знал, что все это беда.
Даже когда я знал ее всего несколько часов, Тисана выбивала из меня уступки, прежде чем я понимал, что делаю их.
Я приглашаю тебя внутрь, но только потому, что…
Ты можешь остаться здесь на ночь. Только на ночь.
Не знаю, почему я тебе верю.
Если ты пойдешь, я пойду.
Всегда шаг вперед, шаг вперед. Она шла вперед с такой неутомимой решимостью, всегда, несмотря ни на что. Как я мог не уследить? И хотя каждый из этих шагов причинял боль, как мышцы, возвращающиеся к жизни после многих лет бездействия, они все равно казались такими правильными. Медленное, неуверенное, чертовски ужасное возвращение в естественное состояние.
Тем не менее, я не понял.
Не тогда, когда я согласился впустить ее в свой дом, или в свой разум, или в свое прошлое. Даже тогда, когда я понял, что каждый раз, когда я был без нее, я ловил себя на том, что собираю маленькие истории и странности, чтобы рассказать ей, когда я увижу ее снова, как камни, которые я кладу в карманы.
Может быть, лишь капля этого просочилась сквозь мой толстый череп в ту ночь, когда я стоял позади нее, едва касаясь и все же утопая в ее запахе, ее коже и собственной ревущей крови:
Беда, Макс. Беда.
Но это было ничто по сравнению с этим моментом. В тот момент, когда я стоял там, наблюдая, как она поднимается по ступеням к Башне, зная, что ничто, что я мог бы сказать или сделать, не остановит ее.
И мог ли я винить ее? Я еще так много не мог ей сказать. И это было почти поэтично: именно то, что заставило меня впустить ее в ту ночь, почти полгода назад, — та решимость, та мощная стойкость, которая заставила меня поверить в кого-то впервые за столь долгое время… Вот в чем дело. Чтобы вырвать ее.
Несмотря на все это, я все еще восхищался этим, хотя и ненавидел.
И только тогда стало ясно: все эти шажочки ведут нас прямо на край обрыва.
Я не видел ничего из этого, пока не стало слишком поздно.
***
— Скажи мне, что это не ее.
Мой голос превратился в безумное, отчаянное рычание, которое я едва узнал.
Я такой абсолютный гребаный идиот.
Я стоял там и смотрел на двери еще долго после того, как она ушла, мои пальцы были сжаты по бокам. Я чувствовал себя как кусок одежды с торчащей нитью, и она взяла ее с собой, медленно распутывая меня. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем я смог заставить себя пошевелиться. Когда я смог, я вошел в Башню Полуночи, стоял в вестибюле и ждал. И ждал. И ждал.
Прошли часы. Ежедневная суета Башен поредела, затихла. Я стоял, потом сидел, потом ходил, потом сидел.
Я такой абсолютный чертов идиот.
Когда двери главной колонны открылись и меня встретило знакомое лицо, я взглянул на нее и почувствовал, что вся кровь разом отхлынула от моего тела.
— Скажи мне, что это не ее, — повторил я, схватив руку Нуры.
Нура посмотрела на себя, разглядывая красные пятна на своей белой куртке.
— Все нормально. Она была слишком взволнована своим первым кровным договором.
Она сказала это так, как будто это должно было принести облегчение. Облегчение вместо подтверждения всех моих худших опасений.
— Кровный договор? — прохрипел я.
Мои пальцы невольно сжались на руке Нуры. Она посмотрела на мою руку, потом на лицо и вздохнула.
— Пойдем со мной, — сказала она, мотая подбородком по коридору.
— Нура, вознесённые, помогите мне, если…
— Просто… иди со мной. — На одно короткое мгновение, настолько короткое, что это было чуть больше, чем прикосновение, она положила свою руку на мою. Затем она отстранилась и пошла по коридору.
Кровный договор. Чертов кровный договор.
Мне казалось, что мое тело забыло, как двигаться.
А потом я последовал за ней.
***
Нура провела меня по извилистым белым коридорам, пока мы не достигли простой двери далеко-далеко от шумных вестибюлей. Я понял, что это ее квартира, когда она открыла ее и поманила меня внутрь. Она была такой же чистой, разреженной и угнетающе пустой, как и все остальное в этом чертовом месте, вся белая мебель на белом полу на фоне белых стен.
Нура толкнула входную дверь, затем пересекла гостиную и направилась в свою спальню. Я стоял в дверях, глядя ей в спину, когда она начала расстегивать свою окровавленную куртку.
— Где она?
Может, еще была надежда. Может быть, еще было время. Может быть, я был неправ.
Нура подняла палец, указывая на потолок.
— Там наверху. Восстанавливается.
Восстанавливается.
Следующие слова мне пришлось протолкнуть через горло.
— Вы дали ей Решай. Это то, о чем вы просили ее.
Это был первый раз, когда я высказал свою теорию вслух, и мне так отчаянно хотелось ошибиться.
Но Нура сказала:
— Да.
Черт. Черт.
— Она хороший кандидат, — продолжила она. — А нам это нужно сейчас. Мы на грани чего-то худшего, чем предыдущее.
Я не мог говорить. Мои руки сжались по бокам, пока не задрожали. Комната гротескно осветилась, когда все фонари в комнате вспыхнули одновременно.
Я никогда не был так зол, так напуган.
— Даже для тебя, — выдавил я. — Даже для тебя это… Это…
— Успокойся.
— Успокойся? — Еще одна вспышка. — Эту штуку нужно уничтожить, и ты это знаешь.
— Это слишком полезно. — Нура искоса взглянула на меня, и было что-то в этом взгляде, что я ненавидел — ненавидел то, что он делал ее похожей на девушку, в которую я влюбился, когда нам было по двадцать лет, и гораздо счастливее и глупее, чем мы были сейчас. — Это будет не так, как в прошлый раз, Макс. И она не делала того, чего не хотела.
— Она не знает, Нура.
— Она сделала бы все, чтобы спасти свой народ. Если бы она знала, это не имело бы значения.
Она была права. Я знал это и ненавидел. Потому что тогда я сделал то же самое. Я сидел в кабинете Главного Коменданта, пока он предлагал мне все, что я когда-либо хотел. Эгоистичные вещи. Мелкие вещи. Это все, что потребовалось, и я подписал свою душу.
По крайней мере, я это заслужил. Но Тисана — Вознесенные, Тисана и ее благородные дела –
Я не позволял себе думать о следующих словах, сорвавшихся с моих губ.
— Я сделаю это, — сказал я отчаянно. — Я сделаю это вместо нее. Заберите его у нее и отдайте мне.
Нура уже на полпути расстегивала куртку, но тут замерла, потом медленно повернулась ко мне. На мгновение она выглядела искренне грустной, и при других обстоятельствах суровость этого взгляда могла бы поразить.
— Ты не это имеешь в виду.
— Я сделаю это сейчас, — сказал я. Мои руки уже были у рукава, обнажая предплечье и шрам от последнего договора, заключенного много лет назад. — У нас есть история. Я бы лучше владел им. Оно будет слушать меня.
Нура покачала головой.
— Макс…
— Просто сделай это. — Я шагнул вперед. — В любом случае, это то, чего вы все хотели, не так ли? И я…
— Слишком поздно, Макс. — Голос Нуры прорезал мой, достаточно громкий, чтобы эхом повиснуть в воздухе. Она вздохнула и опустила взгляд. — Слишком поздно, — повторила она уже более спокойно. — И даже если бы не…