Иду на свет (СИ)

Санта осознает себя в новом статусе. Она теперь невеста. Причем мужчины своей мечты.
— Я бы хотела свою фамилию оставить…
Перевод темы, наверное, резковат. Для Данилы — определенно.
Он ещё где-то там — думает о Рите и не случившемся сыне, но когда слышит, хмурится, снова смотрит вниз…
По взгляду видно — разжевывать не надо, почему это для Санты важно — понимает. Но…
— Подумай о моей, пожалуйста.
Просит без нажима, но смысл ловит и Санта. Закрывает глаза, вздыхает. Правда думает…
— Я должна в понедельник написать заявление? — задает вопрос, который раньше элементарно боялась произносить, хотя стоило бы. Потому что за шаг до реальной потери Данилы её абсолютно не волновал Веритас. Значит, Данила для неё в миллион раз важней.
— Нет. Я готов подождать с росписью. Не пять лет, конечно. Но в пределах полугода-года решай сама, когда и что. Хочешь свадьбу — не вопрос. Не хочешь — ещё лучше…
Шутка Данилы растягивает в улыбке и его губы, и Сантины. А ещё она снова чуточку краснеет…
— Я пока не знаю…
Признается, на новую секунду вжимаясь лбом в его плечо. Жмурится, позволяет замелькать перед глазами картинкам, которые она действительно не оживляла никогда.
Всё это время не мечтала о предложении, а боялась его. А теперь оно случилось… И мир не рухнул. У неё в голове тут же жадные мысли о белом платье и красивых словах в цветочной арке. Да и Даня не перестал быть Даней.
Он жесткий во многом, но куда чаще — гибкий. И за это Санта благодарна ему бесконечно.
— Я подумаю и скажу…
Санта обещает, тянется к губам, целует.
Получает в ответ:
— Подумай и скажи. Из Веритас тебе нужно будет уйти хотя бы на время. Попробуешь что-то ещё. Захочешь потом — вернешься. Это будет уже другая история. В другую практику, если захочешь. Захочешь — ко мне. Поверь, мне и самому сложно тебя отпускать. Знаешь, как хочу медали себе вешать каждый раз, когда ты размажешь очередного мудака в суде?
Санта не знала, но услышав вопрос — затрепетала. Не ответила. Смотрела влюбленно. Благодарно.
— Но я лучше отпущу тебя к другому хорошему юристу в подмогу, чем к другому хорошему мужику в жены. Понимаешь?
Вместо слов Данила в ответ получил кивок. И поцелуй.
Сначала обычное прижатие губ к губам. Потом девичьи чуть раскрылись, он понял намек.
Кожу на спине Санты тут же щекочет холодный шелк простыни. Данила оказывается сверху.
Смотрит в лицо, поглаживая её волосы от висков и вверх пальцами…
Приближается. Целует щеки, губы, подбородок…
— С трудоустройством я помогу. Не бойся. Что согласилась, не пожалеешь…
Данила шепчет, чередую обещания с поцелуями. Его слова иглами входят в сердце Санты. Только если когда-то она восприняла бы их в штыки, может даже доказывать бросилась бы, что помогать ей не надо, теперь причина другая…
— Дань…
Она обращается, чувствуя трепет из-за того, как увлеченно и кропотливо он занят её кожей. Смотрит внимательно, выбирая, куда целовать дальше. Прижимается нежно-нежно. Щеки. Скулы. Шея. Ключицы.
А пальцы всё так же гладят волосы.
Ласковый такой.
— Дань…
Отвлекаться не хочет…
Делает это только когда Санта сжимает ладонями его щеки и тянет вверх.
Придерживает его лицо над своим так, чтобы глаза напротив глаз. Улыбается, но на Данилу это не действует. Он остается серьезным.
— Я и так не пожалею. Я выбор свой давно сделала. Забыл, что ли?
Санте до сих пор немного стыдно вспоминать о том, как однажды вывалила на него историю своей бесконечной и безнадежной любви длиной в много лет. Она пытается сгладить слова новой улыбкой.
Данила же по-прежнему не хочет смягчать.
Всё такой же — слишком сконцентрированный — тянется к губам. Целует их, приоткрытые. После чего снова по проторенной дорожке. Подбородок. Шея. Ключицы. Грудь…
Рука Санты сьезжает по шее на мужскую спину, едет дальше — по напряженным мышцам. Из-за ощущения твердости под пальцами и скольжения языка по ареоле груди своя спина непроизвольно прогибается. Внизу живота снова скручивает, начинает нетерпеливо пульсировать, женские колени сами раскрываются, ноги оплетают торс.
 
— Я свой тоже, — а дорожка из поцелуев ползет вниз.
* * *
— Сантуш, а покажи ещё раз кольцо…
Просьба застала Санту в дверном проеме. В её руках — сырная тарелка. И несколько секунд Санта смотрит на аккуратные треугольнички разной степени сливочности, потом же вздыхает, оглядывается…
— Ну мам…
Чтобы посмотреть уже на Лену. Условно укоризненно. Её взгляд должен говорить: «ну сколько можно?». Так, чтобы понятен был посыл, но в то же время мягко, потому что обижать самую родную — последнее дело.
Просто повышенный интерес к кольцу и в целом состоявшейся… Вроде как помолвке… Волновал и утомлял Санту сверх меры.
Конечно, мама была первой, кому Санта рассказала. Конечно, на работу таскать обручалку не собиралась. Но за сегодняшний день это уже чуть ли не двадцатая просьба, а кольцо ведь всё то же…
— Восемь часов, Сантуш… Восемь долгих часов мучительнейших страданий…
Елена заговорила, делая неподражаемо выразительные акценты на нужных словах… А Санте одновременно захотелось закатить глаза и рассмеяться…
— Твой отец в командировке был, а я одна… Представляешь? Восемь часов схваток…
Под конец Лене и самой стало смешно от собственного актерства. Её взгляд загорелся смешинками, у Санты в ответ растянулись губы.
Она снова вздохнула. Поставила тарелку на угол кухонного стола, вернулась к маме, протянула правую руку, чтобы растечься карамелькой вот сейчас…
От того, как мама жадно смотрит, цокает языком восхищенно…
И Санта прекрасно понимает, почему.
У неё шикарное кольцо. Если бы выбирала сама — наглости не хватило бы на такое. Но у Данилы на такое хватило щедрости. И зря он волновался относительно размера. Село идеально. Санта уже даже отфотографировала руку, как только можно. Только не скинула никому. Пока нельзя.
— Ну как это было, Сантуш? Расскажи…
Взгляд мамы отрывается от руки Санты, взлетает вверх. Елена всё так же возбужденно блестит глазами, а Санта тут же бордовеет.
Потому что… Потому.
— Да никак особенно, ма…
Пытается съехать, высвобождает ладонь, пожимает плечами, снова идет за тарелкой. С ней — из кухни по холлу в сторону гостиной.
Они там почти никогда не собираются после папиной смерти. Комната слишком большая. Слишком ярко ощущается пустота, если сидеть вдвоем, а шумных сборищ у них уже давно не было. Тоже ушли вместе с Петром.
Санта слышит, что схватившая другую тарелку мама идет следом. И ей приходится прикусывать язык, чтобы не ляпнуть лишнего. А из грудной клетки прёт необъятное счастье, которое не дает держать на лице безразличное выражение.
Наоборот смеяться хочется. А вечером поставить Даниле в укор, что он лишил её возможности рассказывать маме, будущим детям и внукам красивую историю о том, как позвал её замуж.
Они ведь вряд ли оценят рассказ о расшатанном комоде, саднящем ощущении между ног и пахнущем сексом вопросе.
Но мама продолжает ждать.
Они с Сантой вместе входят в гостиную. Окидывают стол одинаковым оценивающим взглядом. Ставят каждая свое блюдо на разные стороны более чем богатого застолья.
Лена заказала в своем любимом ресторане всё, что взбрело в голову. Втроем это в жизни не съесть. Но говорить об этом ей бессмысленно. Из неё вот так прёт счастье.
К ней в гости едет зять… Её дочку позвал замуж обожаемый Щетинскими «Данюша»…
Услышав, как по-новому мама называет Данилу, Санта воздухом подавилась…
Не сразу поняла, что у Лены — свой повод радоваться. У неё теперь «Данюша» и «Сантуша». Дети.
Такой яркой реакции на новость от мамы Санта откровенно не ожидала. Сначала даже не могла понять, почему. А потом дошло. Она спутала деликатность с незаинтересованностью. А ведь то, что Лена в жизни ей не намекала, не значило, что не хотела…