Последний из рода Грифичей (СИ)

Филип же был, наоборот, спокоен, он прекрасно понимал, что смерть у них не будет легкой, но его губы продолжали шептать молитву, обращенную к богу, с просьбой подарить легкую и быструю смерть и избавить от мучений.
Мессир Морэ ожидал возле лестницы на помост. Гул толпы начал немного успокаиваться, все ждали продолжения. В этот момент на площадь въехала еще одна повозка, вслед за которой тянулся кортеж из двух карет в сопровождении пятидесяти тяжеловооруженных солдат. В одном из экипажей прибыли граф Карл Алиронский и герцог Линский, во втором же граф Генрих Валерианский и барон Беннет Гегенский. Остальные члены совета остались в замке, поскольку не хотели смотреть на кровавое зрелище.
Из кареты легко выбрался герцог Линский, возвышаясь над горожанами, он был расслаблен, и на его лице блуждала легкая улыбка, его же брат Карл оставался сумрачен, а его движения скованными.
Стражники разгоняли копьями горожан, освобождая проход к помосту для благородных. Толпа расступилась и прибывшие проследовали в сопровождении плотного кольца из охраны к помосту, где на отдельной площадке были приготовлены для них удобные места.
Вдруг к помосту подошел мессир Морэ с двумя солдатами, которые вели впереди себя двух человек в длинных плащах. На головах у них темнели большие капюшоны, надетые так, что лиц не было видно. Подойдя к помосту и встав неподалеку от круга, в котором располагалась вся знать, мессир Морэ махнул рукой, дав команду к началу казни.
На помост поднялся глашатай и начал говорить четко поставленным голосом, он не пытался перекричать людей, но с каждым сказанным словом толпа затихала, прислушиваясь.
— Они совершили злодейство, они попрали все законы и покусились на честь и достоинство людей, приютивших их, дававших им кров и хлеб в доме своем. Ибо, как сказано в святом писании, если кто согрешит и сделает что-нибудь против заповедей Господних, чего не надлежало делать, и сделается виновным и понесет на себе грех. И воздастся им кара за грехи их. 
Глашатай, закончив свою речь, удалился с помоста. 
А палачи приступили к своей работе, подтащили ящик со специальными принадлежностями для пыток и казней и достали оттуда по здоровенной дубине. Подойдя к братьям Даттон, они синхронно как будто по команде нанесли сокрушительные удары по голеням.
Послышался хруст раздробленных костей. Из уст несчастных вырвался вопль боли. После чего тем же способом были раздроблены предплечья рук. От болевого шока Филипп и Горден начали терять сознание, их головы опустились на грудь.
Палачи повернули колеса так, что конюшие оказались вверх ногами, для того чтобы кровь прилила к голове. После чего, положив дубины в ящик, достали из него предмет, напоминающий серп для уборки зерна, только немного меньшего размера.
Подойдя к братьям и взяв их за половые органы, одним быстрым движением нанесли удары, и провели оскопление. Тут же раздался нечеловеческий крик. Братья Даттон закричали и начали биться в путах.
К их крикам присоединились два человека в длинных плащах и капюшонах. Капюшоны спали с их лиц, обнажая гладко выбритые головы, это были женщины, еще недавно поражающие окружающих своей красотой. Графиня Юлиана и ее сестра Анна пребывали в истерике, они зажимали ладошками себе рты, но их всхлипы были слышны окружающим.
Лица Филиппа и Гордена залила горячая кровь, хлынувшая из раны. Толпа пришла в истерическую эйфорию, кто-то свистел, кто-то кричал: Давай еще, — подбадривая мучителей.
Палачи были неутомимы и делали все монотонно, вновь подойдя к ящику, взяли небольшие ножи и крюки с зажимами.
Сделав круговой разрез на щиколотке ноги, движением вниз разрезали заднюю часть голени до подколенного сустава. За оттопыренные уголки кожи были зацеплены зажимы с крюками, после чего начали тащить за них вниз. Раздавался треск разрывающейся плоти. У братьев Даттон к тому моменту уже не было сил кричать. Из их уст раздавался только хрип. Они были в предсмертной агонии. К тому моменту, как с их животов начали сдирать кожу, они были уже мертвы, но палачи продолжали свои действия, до тех пор пока последний кусок кожи не был ободран.
 
После чего одним ударом топора были отсечены головы и надеты на пики, которые после были прикреплены к поручням, расположенным по краям помоста, и оставлены до следующего дня.
После того как головы были подняты на пики, Юлиану и Анну стража, взяв под руки, отвела к повозке. В их глазах была пустота, никаких эмоций, они шли словно куклы, все, что они любили и ради чего жили, было уничтожено на помосте.
Граф Генрих, видя обритых наголо дочерей, проходящих мимо него под конвоем, вцепился в пояс руками, а из его глаз непроизвольно потекли слезы, в этот раз он не скрывал их от сторонних взглядов.
Усадив графиню и баронессу в повозку, они двинулись в сторону башни, где их содержали уже несколько дней.
Роберт и сопровождавшие его члены совета встали с кресел и, не говоря ни слова, проследовали в свои кареты, на которых они возвратились в замок.
Добравшись в замок, Роберт заперся у себя в кабинете. И спустя час слуга передал мне, что герцог меня зовет к себе.
Зайдя в кабинет, я увидел, что Роберт сидит в кресле у камина, положив ногу на ногу, и в руке болтает бокал с вином, но этот бокал был объёмом не менее литра. Жестом герцог подозвал меня к себе, подойдя, я уселся в кресло рядом с ним.
— Я не поощряю такие казни, как сегодняшняя, не люблю излишнюю жестокость, если в ней нет необходимости, — пояснил он.
А дальше мы сидели в тишине, герцог смотрел в огонь, изредка прикладываясь к бокалу.
Этим же вечером я вырвался в город, мне не хотелось находиться в замке. Прогуливаясь по городским улочкам, я вышел на центральную площадь, где сегодня были казнены братья Даттон. Возле помоста, на котором лежали изуродованные тела Филиппа и Гордена, дежурил караул из трех вооруженных стражников.
Горожане ходили мимо помоста, как будто это обыденное дело, лицезреть залитую кровью площадь и растерзанные тела.
Вдруг я заметил девушку, она выделялась на фоне остальных горожанок, но и в замке за все время своего пребывания ее не видел.
На ней был длинный роскошный плащ с капюшоном. Она подошла к старшему стражи, что-то ему шепнула на ухо, и в ее руке сверкнула пара серебряных монет. Кивком он дал понять двум другим, чтоб девушку пропустили на помост к телам конюших. Так как уже было достаточно поздно и людей на площади почти не оставалось, на нее никто не обращал внимания.
Поднявшись на помост к изуродованным телам Филиппа и Гордена, девушка достала из-под плаща небольшой нож и с хирургической точностью сделала разрез вверху живота под ребрами, просунув руку внутрь, она вырвала окровавленное сердце Филиппа. То же самое она проделала и с телом Гордена. Спустившись с помоста, завернула сердца в ткань и положила все это в маленький мешочек, после чего вытерла руки платком. Кивнув стражникам напоследок, двинулась по темной улице по направлению к выходу из замка. Решив узнать, в чем дело, я последовал за ней.
Странно все так, и я двинулся следом за женщиной.
Идя по темным улицам, я достал молот, держа его в правой руке вдоль правого бедра. Вдруг девушка свернула в один из переулков. И когда я повернул вслед за ней, её уже там не было. Остановившись, я прислушался.
Слева от себя из тени услышал ее голос.
— Я почувствовала тебя еще на площади, ты наблюдал за мной. Кто ты и зачем за мной идешь? — ласковым и нежным голосом спросила девушка.
Вот только от её голоса меня бросило в дрожь.
Тут она сделала шаг в мою сторону и вышла из мрачной темноты. Она стояла передо мной, но я не мог разглядеть ее лица, скрытого капюшоном. Тут из-за облака выглянула луна, и девушка уставилась на мой молот, который в лунном свете переливался неестественно светло-голубым светом.
Сделав резкий шаг назад, она прошептала:
— Не надо, — выставив вперед ладонь, как будто от чего-то закрывалась. От резкого шага с её головы слетел капюшон, открывая лицо.