Сливовое дерево

— Он поцеловал тебя! — Мария разве что не визжала от ликования. — Сколько раз? И что ты почувствовала?
— Ш-ш-ш! — снова предупредила ее Кристина.
Мария закатила глаза.
— Извини! — тихо проговорила она. — Я просто в восторге и думала, что ты тоже! — но тут она заметила, что Кристина плачет, и лицо ее омрачилось. Она взяла сестру за руку. — Исаак чем-то обидел тебя? Если так, то плевать мне на гестапо, я пойду к нему и устрою знатную выволочку!
Кристина потрясла головой:
— Nein. Дело совсем не в этом.
— Ну тогда я ничего не понимаю. Я думала, ты будешь счастлива!
К горлу Кристины подкатил ком. Как объяснить, что один и тот же день стал одновременно самым счастливым и самым ужасным в твоей жизни? Мария всегда знала о чувствах Кристины к Исааку. Она догадалась, что сестра влюблена в молодого Бауэрмана в тот же миг, что и сама Кристина. Тогда девушка пришла домой, очарованная карими глазами и глубоким голосом Исаака, с упоением вспоминая, как он улыбался ей в освещенном солнцем саду. В животе разливалось приятное тепло, она погрузилась в свои грезы и была непривычно тихой, когда помогала Марии чистить на кухне картошку. Наконец сестра подтолкнула ее локтем: «Как его зовут?» — «Кого?» — спросила Кристина, очнувшись от задумчивости. «Того, из-за кого ты так глупо пялишься в пустоту», — засмеялась Мария.
В конце концов Кристина во всем созналась, взяв с сестры обычную их клятву хранить тайну: «Свидетель Бог, включая всех, отмены нет». Выдуманная ими фраза означала, что Мария клянется перед богом и не может взять клятву назад, потому что она касается всех находящихся в комнате и не отменяется скрещенными пальцами или нашептанными на ухо признаниями. Это было их самое крепкое обещание друг другу. До сей поры Мария держала слово и молчала о любви Кристины к Исааку, так же как не разболтала о том, что в двенадцать лет Кристина и Кати тайком бегали гадать к цыганам, разбившим лагерь в лесу, и хранила в секрете, что старшая сестра разлила единственный флакон маминых духов на ковер в спальне. Но все это случилось давно, когда они были еще детьми, и жили они тогда в другом мире, где нацисты не устанавливали правила. Теперь все было иначе — свобода, а может быть, и людские жизни оказались под угрозой.
Кристина подумала о записке Исаака, спрятанной в немом медвежонке. От мысли о том, что скоро она тайком увидится с Исааком, по всему телу ее проходил электрический разряд восторга и страха. Она едва сдерживала возбуждение. Скорее бы Мария сошла вниз, а не то Кристина выдаст себя. Ей пришло в голову, что, наверно, так же чувствуют себя сумасшедшие, испытывающие одновременно сладостный экстаз и глубокое несчастье, поминутно готовые то ликовать, то бросаться в слезы и неспособные никому объяснить свое состояние. Как бы ей хотелось рассказать Марии о записке Исаака и об их тайном свидании, но она боялась, что теперь, в нагнетаемой нацистами атмосфере всеобщего страха, Мария, чтобы защитить сестру, выдаст ее секрет родителям. Поэтому она рассказала о поцелуе в яблоневом саду, о том, какие сильные у Исаака руки и какие нежные губы, да еще о неожиданном приглашении на вечеринку, которую ей никогда не дозволялось посещать. Хранить свою тайну было тяжело, но на этот раз даже их страшная клятва не могла служить порукой. Рисковать нельзя.
— Если ты не работаешь в их доме, это не значит, что ты не можешь видеться с ним! — воскликнула Мария. — Влюбленного человека ничто не остановит!
— Нацисты любого могут остановить.
— О чем ты?
— Mutti не рассказала тебе о новом законе, да? — спросила Кристина. — О том, который запрещает нам с Исааком быть вместе, потому что он еврей?
Мария вытаращила глаза и раскрыла рот.
— Oh nein! — воскликнула она, колотя кулаками по коленям. — Как такое возможно? Scheisse [26], кем эти дерьмоголовые себя возомнили?
Несмотря на тоску в сердце, с губ Кристины сорвался дурацкий смешок. Это было все равно что услышать бранные слова от бабушки. Мария никогда не сквернословила. Она старалась во всем быть доброй христианкой, исправно посещала церковь и напоминала всем членам семьи прочитать перед сном молитву. Отца она всегда журила за крепкие выражения.
 
— Что смешного? — удивилась Мария.
— Извини, — сказала Кристина, — меня просто позабавило, как ты ругаешь нацистов…
— А разве я не права, что у них головы дерьмом набиты?
— Как бы не хуже, — согласилась Кристина. — Только будь осторожна. Не вздумай говорить ничего такого другим людям.
— Я знаю, — заверила Мария и обняла сестру. — Просто все это сводит меня с ума! Я ничего не понимаю!
— Я тоже, — вздохнула Кристина.
Мария слегка покачивала старшую сестру в своих объятиях, и Кристина уже не в первый раз подумала, какой нежной матерью однажды станет Мария. Нет сомнений, в своих детях она души не будет чаять. Мария всегда объятиями встречала отца с работы, целовала синяки и шишки младших братьев. Она была самым любвеобильным человеком в окружении Кристины и не стеснялась проявлять свои чувства. Но теперь объятия были единственным утешением, которое сестра могла предложить Кристине. Как и все остальные, Мария не находила слов, когда речь шла об уму непостижимых действиях нацистов.
— Не волнуйся, — проговорила Мария. — Это не может продолжаться долго. Такого просто не бывает. К тому же любовь преодолевает все препятствия, ведь правда?
  
Глава четвертая
 
Вечером, в десять сорок пять, Кристина с замиранием сердца открыла дверь своей комнаты и прислушалась. В руке она сжимала талисман Исаака. Поначалу ей показалось, что в доме тихо и родные крепко спят в своих постелях, но вдруг внутри у нее все оборвалось. В гостиной работало радио — яростный жестяной голос пронзал безмолвие ночи. Впервые на памяти Кристины родители бодрствовали после десяти часов.
Два часа назад она спускалась, чтобы пожелать родным спокойной ночи, и была уверена, что все собираются ложиться. Ее удивило, что отец с матерью сидят в гостиной вместе с бабушкой и дедушкой — фатер и опа за столом, ома и мутти на диване, — пьют теплое пиво и слушают новое радио. Еще одна бутылка подогревалась на печи. Кристина постояла у отцовского стула и послушала рявкающий голос Гитлера. Хоть бы он закончил свою тираду и родители пошли спать.
«Я лично принимаю на себя командование всеми вооруженными силами! — выкрикивал Гитлер. — Мы успешно завершили Anschluss, присоединение Австрии к Германии, и моя родина наконец вернулась на круги своя. После многих лет преследований и гнета этнические немцы в Судетской области стали гражданами великой Германии. Вскоре наша главенствующая арийская раса получит Lebensraum — жизненное пространство, которого мы заслуживаем!»
— Этот безумец хочет захватить весь мир, — проговорил опа.
Ома шикнула на него и наклонилась вперед. Мутти усталыми опухшими глазами взглянула на Кристину.
— Мальчики заснули? — шепотом поинтересовалась она.
— Ja, и Мария тоже, — ответила Кристина, надеясь, что мутти не заметит, как часто она дышит.
Девушка полагала, что к тому времени, когда она украдкой выскользнет из дома, все будут спать глубоким сном, но родные были так поглощены радиотрансляцией, что казалось, собирались сидеть тут всю ночь.
— У тебя усталый вид, — сказала мутти. — Почему ты не ложишься?
— Уже ложусь. Хотела пожелать вам gute Nacht [27].
Мутти встала и обняла дочь.
— Если услышишь в нашей комнате старое радио, не волнуйся, — шепнула она Кристине на ухо. — Но дай знать, если будет слишком громко.
— Хорошо, — кивнула Кристина, хотя она бы предпочла, чтобы отец сжег старый приемник в печи.
Родители спрятали его под своей кроватью в небольшом деревянном ящике и прикрыли сложенными покрывалами, чтобы создавалось впечатление, будто это сундук с бельем. Еще один повод для беспокойства. Кристина уже чувствовала, как теряет власть над происходящим, как уходит почва из-под ног и как ее бросает на поворотах судьбы, словно соломинку, подхваченную бурей.