Пленница северного волка (СИ)

— Поглядим. 
Забрав у меня предложенное, знахарка с пристрастием начала всё перебирать. 
— Это пойдёт, — оценила она ромашки, вывешивая те на верёвку вниз лепестками. — А это что?! Вот же телепня! Это же болиголов! 
Ругаясь, старуха без жалости бросила белые мелкие цветы в печку. Про самые красивые и неизвестные мне соцветия, напоминающие россыпь голубых бабочек на стебле, та ничего не сказала, а только аккуратно завернула их в холщовую ткань и прибрала в сундук.  
— Садись, поешь, — ворчливо предложила она, и я с удовольствием приняла её приглашение. 
В последнее время от одного только вида мяса у меня нутро сводило, так хотелось его съесть. 
— Спасибо! — поблагодарила в ответ, без промедления присаживаясь за стол. 
Ели мы молча, и лишь после трапезы я заговорила о том, ради чего пришла.  
— Скажите, что вы знаете про моё дитя? — спросила с тревогой в голосе. 
— А с чего я должна тебе что-то говорить? —раздражённо хмыкнула знахарка. — Скажу, а меня потом твой князь со свету сживёт! 
— Пожалуйста! Прошу вас! Я даю слово, что он ничего с вами не сделает, только скажите! Жизни мне нет спокойной в неведении, а вы ведь точно что-то знаете о нём! Вы говорили… 
— Чего слушать вздорную старуху?! — рявкнула она, пугая меня тем, как стремительно менялось её настроение. 
Тут наш разговор неожиданно оказался прерван, поскольку с печки, где я когда-то спала, донёсся детский плач. Моя собеседница быстро полезла туда и достала младенца в странной даже не пелёнке, а коробушке, и положила на стол. 
— Чего расселась, телепня?! А ну, поднеси вон ту кадушку! — велела она, разламывая коробочку, что была с дитя и на самом деле оказалась непропечённым хлебом. 
«Неужели и правда детьми питается?!» — с ужасом подумала я и выполнила повеление старухи, принося тёплую кадушку, но ни на мгновение, не отрывая взгляда от неё и кряхтящего малыша. А знахарка же, между тем, сунула последнему в рот влажный кулёк, и ребёночек замолчал, тихонько посасывая из него что-то съедобное. Из кадушки, что я ей подала, она вывалила на стол тесто и присыпала какими-то размолотыми травками, а затем наспех размяла в неровную лепёшку и, обмыв затихшего младенца в ведре воды, так мокренького туда и положила. Замотав же его тестом с ног до головы, отчего одно только личико осталось открытым, вернула обратно на печку. 
— Чего зенки вылупила?! Не собираюсь я его есть! Он раньше срока на свет народился, вот я и допекаю… — нехотя объяснила она. 
Я лишь кротко кивнула, продолжая во все глаза смотреть на разгневанную старуху. Ужас от неожиданного появления в хате незнакомого дитя сменился новыми волнениями за собственного ребёнка, которого я с любовью носила под сердцем. 
— Ладно! Присаживайся, расскажу, но не больно-то радуйся, я и сама порой не внимаю того, чего вижу, — бросила знахарка, спешно прибирая всё со стола. 
— Вы только расскажите. Может, я и соображу, что к чему. 
— Тебе-то уж где, телепня бестолковая! Садись по ту сторону, — хмыкнув, заявила она и зачем-то полезла в сундук. 
Через несколько мгновений оттуда появился какой-то тряпичный мешок, искусно вышитый узорами из красных нитей, в котором что-то побрякивало. Развязав тесьму, старуха стала его трясти, нашёптывая неразличимое, и вскоре высыпала на стол россыпь чёрных камней, исписанных непонятными для меня рублеными знаками. 
Она долго глядела на каждый, и наконец её скрюченный палец уткнулся в один из них.  
— Вот твоё дитя. Эта древняя руна означает как жизнь, так и смерть. С моей стороны жизнь, а если перевернуть, то будет смерть. Смекаешь? — спросила знахарка, зло усмехаясь. 
Приглядевшись, я немного задумалась, пока до меня не дошло. 
— Моя сторона. Значит, мне от него смерть? — поинтересовалась я в ответ, замерев в ожидании приговора. 
— Верно. Для меня и для нашего народа твоё дитя будет жизнью, а для тебя смертью. 
— Не верю! Вы же сами сказали, что не всё понимаете, — воспротивилась я, отрицательно мотая головой. 
— Как чистая вода не всегда к питью пригодна, так и тут думать надо. Для народа жизнь— это добрые времена без войны и голода, когда князь не дурит, и детей рождается больше, чем в землю взрослых зарывается. А что для тебя смерть? Окромя тебя никто и не скажет, да и то тебе сначала помереть придётся, чтобы понять, — проскрипела старуха, так и не сказав мне толком ничего. 
 
— Может быть, ещё что-то видно? — умоляюще спросила у неё, глядя на руны. 
Их было так много, поэтому что-нибудь же должно было оказаться ясно ещё. 
— Ничего не видно! Да и пора тебе! За тобой уже идут, — проворчала она, спешно пряча камни обратно в мешочек. 
Через мгновение после её слов скрипнула дверь избушки, и на пороге показался Святослав. 
— Я за княжной, — строго проговорил последний, хватая меня за руку. — А ты передай людям, чтобы прострельной травы набрали. Много! Пусть соберут всю, что только есть в округе! 
С последними словами он сердито посмотрел на знахарку. 
— К какому сроку надобно? — услужливо улыбаясь, уточнила она. 
— Завтра к утру чтобы к замку всё и снесли! И сама собирайся, пригодишься! 
— Я не могу, у меня дитя на печке допекается, — сообщила и развела скрюченными руками хозяйка избы, явно радуясь своему положению. 
— Найди того, кто сможет. Верного человека, — выдохнув, велел ей князь. 
Он был настолько чем-то встревожен и зол, что даже и не замечал, как сильно стискивал мне руку. 
— Ваше высочество, — всхлипнула я, пытаясь освободиться от его хватки. 
— Простите! — опомнившись, извинился тот, разжимая пальцы, но на моём запястье уже появились отчётливые отметины, что просто так в одно мгновение не сходят. 
— Ничего страшного, — ответила я и едва заметно улыбнулась, тут же его прощая. 
— Трава к утру, а надёжного человека, как найдёшь, так в замок и отправишь, — распорядился Святослав, обращаясь к старухе, после чего вывел меня на улицу. 
Мы с ним так быстро вернулись в замок, будто бежали, а я так и не решилась спросить о причине подобной спешки. За вечерней трапезой князь был хмур и молчалив, даже не смотрел в мою сторону, отчего я знала уже наверняка, что надвигалось что-то страшное. 
— Зачем вам много той травы, о которой вы говорили? Что это за трава такая? — спросила у него, не желая напирать напрямую, а заходя издалека. 
Вопрос вызвал у Святослава мимолётную улыбку, но и то лишь краешком губ. 
— Хитрая синица, —пробормотал он и взглянул на меня впервые за весь вечер. 
— Я никогда о такой не слышала. Какие у неё свойства? 
— Вы сегодня держали её в руках. В вашем букете была такая трава, но вы её, верно, приняли за цветы. Свойств у той великое множество, но нам сейчас нужно одно. То, что заставляет волков держаться от неё подальше. 
От его слов по коже у меня тут же прошёл неприятный и давно позабытый холод. 
— Вы же не хотите держаться от меня подальше? —полюбопытствовала я, и мой голос предательски задрожал. 
Князь в тот же миг сорвался с места и подхватил меня на руки, твёрдо пообещав: 
— Я больше никогда не оставлю вас вдали от себя! Я должен заботиться о вашей безопасности. Ни о чём не думайте, княжна Милолика, я всё решу. 
И он накрыл мои губы жадным, можно было подумать, что прощальным поцелуем. 
Наступившая ночь вышла такой же. Полной утоления страсти и нетерпения со стороны Святослава. Он безжалостно разорвал на мне платье, обнажая тело, кусал, зализывал укусы и покрывал меня тысячами нежных поцелуев. Его ладони ласкали меня, окутывая жарким теплом, а сам князь с блаженством внимал, как с моих припухших губ то и дело срывались стоны наслаждения. 
Когда мы сливались с ним воедино, от смелости его ласку меня всё буквально плыло перед взором. Взгляд прекрасных глаз Святослава сменялся складками измятых простыней, а на последние тут же наползали каменные стены покоев… Я словно уносилась туда, где не было места печали и горести.