Небо в алмазах (СИ)

— Мне бы хотя бы поговорить с твоей сестрой, а золото потом я ей уж обеспечу! — веселость Коса стёрлась при едином упоминании Лизы. — Софа, лихом не поминай, а Пчёлу пришлю следующим рейсом!
— Переговорщики фиговы, постарайтесь не переубивать друг друга в полете.
— Где уж наша бы не пропадала!
Из гущи воспоминаний выводит требовательный стук в дверь. Софа бы и рада остаться неподвижной на своей кровати, но стучалась мать, и она не уйдет так просто, прежде чем не пожелает «доброго утра». В весьма специфичной форме.
— Проснись и пой, хоть раз в жизни! — мрачно замечает Голикова-старшая, отворяя дверь, и нажимая на кнопку выключения магнитофона. — Грустная у тебя музыка, дочка, плакать с неё будешь. А не хватало, чтобы ещё и ты туда же…
— Ты же сама говорила, ма! Я из поколения бездуховной молодежи, куда мне до тебя, святой комсомолки и идейного борца с тунеядством? — Софке не жаль выключенного Бутусова, а вот за поникшую от бабского горя мать впервые по-женски обидно. — Только не надо плакать! Ты ведь всегда была смелая, боевая, а сейчас подаёшь мне заразительный пример. Ну, мама!
— Мне в юности тоже пели про солнышко лесное, про зорьки ясные, в любви признавались. Был один залётный. Обманул в два счета, а потом папаша наш подобрал добро, хорошо, что не с пузом, но только вот сижу я, Софа, здесь… Обманутая и покинутая, все одно! Зато с пропиской и привилегиями.
— Мама, — едва слышно произнесла Софа, садясь на кровати, и подвигаясь ближе к Марине Владленовне, — а ведь ты прекрасно понимаешь, что я Пчёлкина выберу. Борись со мной, сколько влезет!
— Будто я не знаю, о чем ты все время думаешь, — Марина не скрывала разочарования в голосе, но сил на борьбу не оставалось. Может, муж и вправду сказал не дурость — Софка умна, и обормота не выберет, — но учти — падать будет больно! Первая любовь — разовая акция! Я смыслю, о чем говорю. Через это мы проходили! Любовь-морковь, а матери потом страдай! В слезах утонешь!
— Все мы когда-нибудь падаем, мам, — приятная полудрема, владеющая сознанием Софы, давно вытеснена здравомыслием Марины Владленовны, и девушка резво поднимается, не давая себе раскиснуть, — и это вопрос времени. Чему быть, того не миновать! Но с отцом помиритесь. Каждое утро выслушиваю! Или разводитесь. К чёрту ваши приличия, если вы сами себе враги!
— Софа, успокойся на мой счёт, уж как-нибудь уживусь с отцом. Не могу я его оставить, как бы что не случилось, время такое, к верхам тоже подбираются. А тебе твой рыжий прихвостень вчера вечером звонил, говорил, что приехал. Не печалься, он сам карту выложил, можешь не бегать от меня. Знаю я, в какой ты институт опаздываешь, что света белого не видишь! В институт семьи и брака? Думаешь, туда?
Софка, натягивающая на стройные ноги домашние брюки, едва ли не упала на пол от слов матери. Чтобы её Владленовна так спокойно, без лишних споров приняла чужую позицию, и не гаркала лишних раз, как ворон на распутье? Неужели сдалась? Или минное поле с отцом куда притягательнее для поучений, чем радужные мечты дочери?
— Ма, а что ж ты так молчала? Как воды в рот набрала, — на ходу натягивая белую футболку с лейблом, прокричала Софа. — Спасибо, так бы до скончания веков не узнала! — оборона пала, и Софка практически этому не верила. Она бросилась к телефонной трубке, в спешке набирая зазубренный абонентский номер.
Марина Владленовна лишь бессильно раскинулась на кровати, апатично смотря в потолок. Софка стремительно выходила из-под контроля, муж не принимает её точку зрения, а она опоздала на заседание кафедры. Везде бардак!
Что ж, ей не привыкать ломиться в глухие стены.
***
Ленинград. Февраль 90-го
В угловой комнате, выходящей единственным окном на улицу Гастелло всегда прохладно. Космосу так показалось. Особенно в этой комнатке. Ленинградское жилище Лизы — десятиметровая светлица, умещавшей раскладной диван и лакированный гарнитур, беспорядочно заваленный книгами с разноцветными корешками «классиков и современников».
В гостиной и кабинете куда теплее, чувствуйте себя, как дома. Да и квартира пуста, перемещайся, сколько влезет. Но Космос и Лиза не двигались с места, пропав для всех и надолго.
 
Где-то в коридоре зазвонил телефон. Наверное, это Пчёлкин. Или Ёлка — с приветом от всего военно-морского флота. Космос нарочито делал вид, что не услышал трели звонка, лёжа с закрытыми глазами. Совесть не мучила. С прошедшего сентября, и целого дня, проведенного в оковах холодного Ленинграда, она и так желала перерыва на перекур. Прошлой ночью Кос поймал за хвост долгожданное спокойствие, приникшее к плечу, как и утомленная Лиза. И пусть не двигается, безмятежно спит, а Космос разгадает, какой цветной сон приснился ей на этот раз. Девочка, милая…
Ему не поверят, разузнав, что он мыслит подобными категориями. Это также невозможно, как представить Фила балериной. Впрочем, кто сказал, что нормальных человеческих отношений стоит стыдиться? Рискнув однажды, можно почувствовать себя довольным жизнью. А Космосу хотелось, чтобы его любили. И его любили взаимно, решив закопать за сто первый километр все то, что рассорило их осенью прошлого года.
Лиза нехотя отрывает тяжелую голову от мужского плеча, и осознает, что уже не семь, и не десять часов утра. И что Космос бессовестно придавливает её собой, и она забывает, что вообще умела двигаться. Хорошо, что ребра не сломал, и она может свободно дышать. По телу приятно разлилось тепло, желанное и приятное, которого так не хватало в зимние стужи. Тоска осталась где-то за бортом комнаты и растворилась окончательно, когда водоворот любви закружил, не оставляя возможности подумать о том, что будет завтра.
И что, чёрт возьми, случилось в Дубне, когда жизнь не дала подумать — есть ли путь к отступлению? И вот туманная голова Лизы падает обратно на белые простыни и к ласковым рукам, и Кос, прислоняясь щекой женской макушке, шепчет тихое «нет». Она не должна думать о прошлом, в котором всё равно ничего не исправишь.
Лиза не забыла, что совсем не умеет жить без Космоса. У них это обоюдно, как диагноз, поставленный давно и надолго. Сроки несоизмеримы, лечения не существует. И поэтому ещё минут пятнадцать они тихо дремлют, привычно сплетая ноги, и не говоря ни единого слова. Часы, ровно тикающие на стене, подсказывали Лизе, что им пора выходить из состояния блаженного морока. Но Кос решительно отсекает любые попытки опустить ноги за пределы дивана, но Лиза тихо уговаривает возлюбленного:
— Ко-о-о-с, пожалуйста…
Но Павлову не слушали — её с нетерпением целовали в шею, дразнили и приручали, лаская выгнутую в призыве спину, и пользуясь сонливой слабостью, не давали окончательно сбросить с себя оковы царства Морфея. Она восприимчиво поддается, особенно когда её губы отвечают на горячие мужские поцелуи. Космос знал, что делал — желание обладать никуда не уходило, а лишь заставляло слиться в одном движении.
— Космос, двенадцать! Нас теперь точно услышат соседи! — сквозь поцелуи заявляет Лиза, капитулируя перед неизбежным Холмогоровым. — Кос!
Вездесущие ладони, рисующие неведомые круги на неприкрытом плоском животе девушке, не дали уйти. Лиза попыталась стянуть одеяло с прижавшегося к ней Космоса, который немного успокоился, накручивая её золотистые волосы на пальцы правой руки, но наконец-то получила ёмкий и однозначный ответ на свои действия:
— Спи сладко, я посторожу!
От этого охотника действительно не спрячешься, особенно когда он переворачивает её, и Лиза поддается, крепко обхватывая мужскую фигуру гибкими ногами. Космос устраивает её удобнее и не даёт отстраниться, и они снова растворяются друг в друге. Трепетные руки поддерживают её, когда Лиза приподнимается навстречу, раскрывается, не тая загадок для того, которого так давно любит. Обиды проходят, а вот её чувство, заслонившее остальной мир, никогда не уйдет.
Павлова больше всего на свете боится проснуться, и услышать, что её Космос больше никогда к ней не придёт. Такого она не выдержит. Сломанная кукла со стеклянными глазами…