Тьма египетская
– Прекрасен? – зло отозвался Владимир. – Вы нарочно посоветовали мне посмотреть на отражение в воде? Чтобы меня схватило это чудовище?
– Была нужда тащиться к этим пирамидам, Махнев, чтобы скормить тебя аллигаторам. И не где-то, а именно в древнем Египте. Зачем столько сложностей? – он невинно посмотрел на Владимира.
– С вас станется. Вы можете меня укокошить и с особыми изысками.
– Ха! А вот это – отличная мысль. Я непременно воспользуюсь твоим советом, но чуть позже. И кстати, о зеркалах! И где, скажи на милость, ты смог бы полюбоваться собственным новым образом? Скажу честно, хороших зеркал здесь еще не придумали. Есть зеркала из полированного обсидиана. Но в них ничего толком не увидишь. Есть медные зеркала. Они еще хуже. Зелень их покрывает намного быстрее, чем желание в них смотреться. Поэтому, лучшее зеркало здесь – это гладь этого пруда.
– Угу, с крокодилами.
– Ну, да! – расхохотался Виктор. – Кстати, запомни на всякий случай: меня здесь зовут Кафавром, а тебя Фрасием. Я не стал все усложнять. И выбрал имена попроще. Но имей в виду – здесь мы являемся довольно важными персонами. Дальними родственниками отца Хатшепсут, Тутмоса I. Понял?
– Понял, – буркнул Владимир. – Хотя, ни черта я в общем не понял. Тутмосы какие-то. Тревожно всё как-то. Боюсь, не справиться со своей ролью.
– О чем ты тревожишься? Если нас разоблачат, – хмыкнул демон и вновь понюхал цветок лотоса. – Тогда мы тут же испаримся.
– Хорошо бы, если так.
Он стоял уже рядом с патроном и хмуро посматривал на пруд, на глади которого, меж головок прекрасных лотосов, уже виднелись глаза, носы и спины огромных рептилий. Неровные всполохи огня отражались мистическим блеском в их древних керамических глазах, заставляя Владимира содрогаться от ужаса.
– Махнев, расслабься и улыбнись. Мы приглашены на вечернее представление в дом одной знатной особы. Она необычайно богата, влиятельна и тоже приближена ко двору. Она является кузиной самой Хатшепсут. Её зовут Нефтидой. Что в переводе означает «богиня красоты».
– И что, её внешность соответствует имени? – с легким сарказмом произнес Владимир.
– Сам увидишь, – загадочно отвечал демон. – Скажу одно: ей всего двадцать, но она ненасытна в блуде, словно сотня египетских кошек.
– О, даже так?
– Да. Она готова совокупляться ночи напролет. И каждый вечер проводит в пирах и оргиях. К тому же она славится необычайной жестокостью. Но об этом чуть позже.
Виктор еще раз вдохнул аромат синего лотоса, а после размахнулся и швырнул его прямо в воду. Несколько огромных, скользких и зеленоватых крокодилов, взметнув целый столб воды, щелкнули зубами. В мгновение ока синий цветок был проглочен самым ловким из них.
– Славные дуращки, – рассмеялся Виктор. – Наверное, они подумали, что это синий попугай или чибис. Голодные канальи.
– Виктор, давайте уйдем от этого водоема. Вы обещали мне показать местные розарии.
– У нас с тобой не так много времени. Через четверть часа в доме Нефтиды начнется ночное представление. А потом и оргия. Ну ладно, пошли. Здесь недалеко.
Демон свернул на другую дорожку огромного парка. Теперь по обеим сторонам от наших друзей раскинулись ветвистые яблоневые и грушевые деревья, увенчанные гирляндами тяжелых плодов.
– Чувствуешь, какой тут аромат? Почти как в августе в твоем родном Махневе.
– Да, почти, – задумчиво отвечал Владимир. – Но что-то есть иное. Чужеродное.
– Определенно – запах родной земли всегда нам кажется милее.
– Вроде, яблонь много. Но пахнет совсем иначе.
– Иной климат Махнев. Здесь пахнет другими травами и пряностями: камфарой, анисом, кассией, мятой, розмарином, лимонами и кипарисом. И голову дурманят здесь иные благовония и смолы: стиракс, ладан, сандал и амбра. А еще здесь пахнет песком, горячими камнями и кожей. О, я также остро чувствую здесь запах страха. Это – особый, египетский страх. Он пахнет крокодилами, тиной и кровью. Он пахнет львиными шкурами и тростником. Здесь пахнет эбеновым деревом и маслом из порфировых чаш, расцветающих ночами жарким пламенем. А еще? Еще здесь пахнет нубийским потом, мускусом и африканской страстью. Ну и, в конце концов, здесь пахнет тленом и мумиями! – выпалил демон.
Владимир с восхищением смотрел на своего патрона.
– Ты удивлен? Махнев, я различаю такие ароматы, а равно и их смеси, которые простому смертному совсем неведомы. И если бы я создавал египетские духи, то я бы смешал вместе острую камфару и заглушил ее запахом плодородного Нильского ила, в котором неделю возлежали местные крокодилы, чьи керамические глаза полны вековой меланхолией. А еще я добавил бы прелый аромат тончайших бинтов из виссона, в которые эти кровосмесители заворачивают свои иссохшие мумии. Запах раскаленных на солнце камней гигантского Сфинкса. Жир болот, покрытых изумрудной тиной, над которой утренними звездами распускаются лотосы. Гниющий и сладкий аромат речных рачков на отмелях, запах свежей красноперки, бьющейся в неводе, запах зеленого папируса. Запах сухой змеиной кожи, сброшенной в пустыни. Запах теплой верблюжьей шерсти. Запах золотого усеха со смуглой, умащенной миррой, груди фараона. И, пожалуй, аромат мускуса. И ко всему этому богатству я добавил бы лишь пять капель розового масла. И вуаля – этому аромату бы позавидовала сама Клеопатра.
– Да уж…
– А что твои нижегородские сады? О, они для меня пахнут иначе. Проще, чище и светлее. И небо русское – оно иное. Я об этом могу говорить очень долго, Махнев. Рассказать тебе о том, чем пахнет для меня Россия? А ты знаешь, насколько я пристрастен к этой земле. Но понимаешь, всякий раз, когда я разбираю это странное чувство моей привязанности ко всему русскому, во мне сам собой улетучивается природный запах серы. Запах Преисподней. Я, чёрт побери, становлюсь легче что ли. И крылья мои светлеют. Белые перья начинают расти, вместо чёрных! И я начинаю думать о высоком. А это не всегда полезно. Мешает моей карьере.
– Понимаю, – с нежностью в голосе отозвался Махнев.
– Да, ни черта ты не понимаешь! – вдруг разозлился Виктор. – Может, ты думаешь, что твоя Россия вся сплошь покрыта сусальным золотом и пахнет яблоками, пирогами и молоком? Эдакая пастораль под голубым небом? Нет же! Она тоже пахнет кровью! И так как пахнет кровью твоя родина, не пахнет ни одна земля в мире. И вот эта-то святая и адская смесь: яблок, снегов, луговых трав, меда, берез, широких рек, старых погостов, деревянных церквей, ладана, мужицкого пота, хлеба русского, аромат русых волос ваших женщин… И все это «добро» с примесью запаха крови… Вот этот коктейль всякий раз и выносит мне все мозги. И заставляет меня, демона, плакать. Ладно, что-то я разоткровенничался с тобой. На самом деле, я могу написать целый научный трактат об ароматах России. О каждой ее волости. Но это как-нибудь в другой раз.
Демон посмотрел в глаза Владимиру.
– И веришь, сколько я не вникаю в тему России и русских, всякий раз открываю для себя что-то новое – непознанное и святое до дрожи. А иногда и дикое. Ох, сколько дикого-то у вас! И всякий раз я дивлюсь на все ваши страсти, драмы и трагедии, словно впервые вижу. Эх, Махнев, как говаривал Снека: «Docendo discĭmus» [9] Я обучаю таких, как ты, но понимаю, что более всего учусь я сам.
– А как же комедии? – усмехнулся Владимир.
– О, и этого жанра хоть отбавляй. Вот давеча, например, видел такую потеху. В Рязанской губернии, в деревне Демидово один местный попик любил прикладываться к водочке. И чем сильнее бывало возлияние, тем на следующее утро на проповеди утреней именно грех избыточного винопития он и порицал. И пьяниц заставлял по сто поклонов класть и поститься не в пост. И вот однажды он вкусил столько полугара, что началась у лихотного белая горячка. И стал он по церковке местной чертей гонять. Да, не просто гонял, а все ему казалось, что черти эти – его собутыльники. То-то потехи было. Все прихожане хохотали от того, как он в одних портках по церковному двору бегал. Чем не комедия? Правда потом он залез на колокольню и с нее сиганул. Покалечился. Еле живой остался.