Княжна (СИ)

— Вот это да! Как ты? Как брат? Женилсь’я?
— Лучше скажи, как вы там? Это правда, что по радио говорят? Бунт? Рига, как Таллин, противиться стала?!
На другом конце телефонного провода друг студенчества тяжело вздохнул. Почему-то Князева представила, как Андрис в тишине сполз по стене на стульчик, стоящий возле его телефона, как будто от вопроса Анны земля из-под ног ушла. И по выдоху одному, по молчанию затянувшемуся поняла, что… да. Правда.
В Латвии завязалась гражданская война. Мамочки, как так-то, как?!
— Да, Ань’я. Тут вс’йо серь’йозно. Очень, мила ми. Ты… помнишь Инте?
— Конечно. Мы же… со второго курса вместе ходили гулять, — отозвалась Князева и руку прижала к груди, словно воспоминания, проговариваемые ею вслух, резали изнутри, прямо по сердцу. — Ты, Инте, я. Харальд ещё с нами был…
— Е’йо убили сегоднь ’я. В спину выстрелили.
Анна затихла, не сразу поняв слова Андриса. А потом, когда осознала, почувствовала себя аквалангистом, которому трубку от газового баллона вырвали. Стало нечем дышать. Ей вдруг показалось, что смерть затылок ледяным дыханием огладила и сразу же скрылась, устремляясь в город, ставший Князевой родным, забирать души других её друзей при помощи выстрелов чужих автоматов, давок общественных…
— Т’ьебе повезло, Энни. Очень. Рядом с тво’йм домом стрел’ьяли.
— Андрис… — голос задрожал, но слёз почему-то не было. Они словно из слёзных каналов в глазах скользнули ниже, в носовую полость, забивая ноздри так, что дышать тяжело было. А глаза, напротив, сухими вдруг стали, будто Анна плакать не умела.
— Я понимаю, что… о безумии тебя прошу, но, умоляю. Реши за меня вопрос с работой в университете. За меня распишись в заявлении, ты же знаешь мою подпись, — и на выдохе сказала. — Я в Ригу не вернусь. Домой, я… В Москве остаюсь.
Тамара вдруг широко улыбнулась слева от Ани, но воздержалась, чтобы не кинуться обнимать Князеву. Не совсем те обстоятельства, чтобы так радоваться за девушку, сделавшую правильный выбор.
Андрис молчал, а Анна заговорила часто, словно боялась, что друг откажется, и тогда не останется ничего, ни какого шанса связи с Ригой оборвать:
— И, если можешь… Расплатись с паном Берзиньш за мою комнату, а я… клянусь, отдам. Пришлю обязательно телеграммой деньги тебе! Не только за аренду, сверху добавлю, только, Андрис, умоляю, мне просить некого больше!.. Я… по гроб жизни тебе должницей буду.
— Веш’ьи забрать?
— Что?..
— Энни, — произнес её имя Андрис так, как, наверно, ни один мужчина никогда не произносил. Только он «по-британски» Князеву кликал, когда тяжело было имя, русскую её вариацию произнести. — Й’я не останусь в Риге. Не глуп. Тут скоро р’эки крови потекут. Сам бежать буду.
— Куда?..
— Хочу в Кь’ёнигсберг, но там до Таллина близко, рискованно. Может, в Ки’эв переберусь или Херсон. Там… тепло. Я такое л’ьюбл’ью, ты знаешь.
— Знаю, — глупо улыбнулась воспоминаниям восемьдесят девятого года, что стали вдруг такими далекими и неправдивыми. Ригу тогда засыпало почти полуметровым слоем снега, а Андрис кутался в своё пальто и злился, злился, причитая, что обязательно переедет в Чехословакию. Там тепло и, самое главное, осадков в разы меньше. А Анна смеялась, не догадываясь даже, что к ним постепенно катастрофа приближалась, на пятки наступала, торопила…
— И, что, тебе… по пути будет? Через Москву?
— Энни, — снова позвал Андрис. — Для т’ьебя могу и через сто́лицу проехать. Так веш’ьи брать у пани?
Тогда Анна всё-таки почувствовала, как тяжелели ресницы. Поняла, что плакать не разучилась, что в носу защекотало всё сильно, и захотелось немедленно на шею броситься Андрису. Даже через границы бы пешком побежала, через бунтующие улицы, чтобы обнять Озолса крепко.
— Андрис… — позвала по имени, в одно только слово вкладывая все чувства, какие не выразила бы ни в каких других благодарностях. — Я не знаю, что без тебя бы делала.
— Как й’а свяжусь с тобой?
— Никак. У меня телефона в Москве нет, — запереживала вдруг Князева. Тамара хотела по руке погладить, шепотом сказать, чтобы на номер Филатовой звонили, но Анна быстро нашлась и прокричала в трубку: — Запиши мой адрес, Андрис. Я буду ждать, сколько нужно! Ты только не звони, опасно!..
 
— Д’ьиктуй, — уверенно сказал парень, взяв, по всей видимости, бумажку и карандаш, что по привычке пани Озолс, мамы его, всегда лежали у телефонного аппарата.
— Улица Скаковая, дом пять. Высокий такой, этажей десять, не меньше, — едва не запинаясь от волнения, вдруг сдавившего дыхательные пути, протараторила Князева. — Квартира сорок третья. Я на четвертом этаже живу, подъезд второй. Синеньким окрашен изнутри. Записал?
— Скакова’ья, п’ьять. Сорок три.
— Да, — кивнула Аня, хотя и знала, что Андрис и не увидит её судорожных качаний головой. Прижала руку к лицу, душа подступающий всхлип, и по итогу сдавленным смехом кинула: — Пометь только, какая из цифр дом означает, а какая — квартиру.
Озолс усмешкой ответил; по хорошей связи Тамариного телефона Князева услышала даже, как карандашом он что-то чиркнул. А потом сказал на родном языке:
— Tici man, Annie, — веля верить ему. Анна вслушалась в потрескивания его голоса, во вздох и качнула головой снова. На языке латышском, что знала, наверно, так же хорошо, как русский, уверила:
— Es nekad neapšaubīja tev, Andris. Paldies tev, — что никогда и не сомневалась в нём. Поблагодарила за всё, зная, что многое ему отдаст, когда Озолс с бунтующей Риги в Москву вернётся.
А он вернётся, Анна точно знала. Андрис не посмеет пулю поймать на мятежных улицах, не даст Князевой обещаний, которых не будет в состоянии выполнить.
Потому что всегда слово своё держит.
— Kamēr, — попрощался с ней на родном языке Озолс. Аня отозвалась эхом, и в трубке загудела тишина.
Новый-старый дом встретил Князеву шумом мотора лимузина.
— Ну, где они? — протянул недовольно Космос, задрав голову высоко. Он на окно десятого этажа смотрел уже минуты три, думая в высоком тёмном квадрате увидеть две бескрайне влюбленные фигуры, перешедшие порог своего нового дома.
— В лифте застряли, — пожал плечами Пчёла. Скинул пиджак, в котором было ублюдски жарко, повесил его на ветку какой-то трухлявой березки, совсем не вписывающейся в шикарный сад Котельнической набережной, а сам закурил.
Любимые сигареты дымом на языке горечью приятной закружились.
— Или забыли, — кинул Филатов. Провёл рукой по волосам, потом против них, пальцами причёсывая чёлку по середины лба. — Кос, в положение войди. Ты думаешь, им сейчас до «приветов»?
— А давайте стрельнем! — предложил вдруг Холмогоров и достал из-за пазухи пистолет, направил его в воздух.
Фил кинулся на локоть Коса, всеми силами пытаясь руку его опустить. Зашипел, указывая тише быть, и заговорил часто:
— А-ну тихо! Сейчас весь дом перебудишь, ещё ментов кто вызовёт, как объясняться будем?
— У меня брат женился! — проорал Космос радостно, так, что, наверно, сам Белов, усаживающий Ольгу на себя, услышать мог. — Этого мусорам, что, не достаточно? Я не могу за Белого порадоваться?!
— Так радуйся, но не стреляй! — громким шепотом просипел Валера. Что-то похожее заговорила и Тамара, выскочившая, наконец, из лимузина, в котором кресла прокуривала:
— Космос, право слова! Хватит с тебя сегодня, ты уже хорошенький, — Холмогоров пробубнил, явно сдерживаясь, чтобы женщину с её указами не послать далеко. А Тома же палец к губам прижала, говоря: — Давайте, закругляемся. Девочки устали.
— Ну, только разве если девочки… — пожал плечами в разочаровании Космос. На пистолет в ладони своей посмотрел, словно взвешивал решение своё, к Тамаре подошел и шепотом сказал в попытке договориться: — Том, ну один раз-то!.. И уедем сразу, никто не поймёт даже, если и менты приедут!
— Нет, Космос, поехали, — уверенно качнула головой жена Филатова и бесстрашно забрала из рук Холмогорова пистолет. Потрясла им перед лицом Коса, который будто жизнь познал всю, и сказала: — Завтра у Валеры игрушку заберешь свою.