Внутренняя война (СИ)

Алексис удивлен столь ранним возвращением матери. Она отговаривается тем, что в Demeson что-то чинят и что ей лучше поработать дома в спокойной обстановке. Он знает, что она лжет. Живя в изоляции, они научились подмечать друг у друга даже малейшую неуверенность. Он предлагает ей попить вместе чаю. Она тронута, сын делает большое усилие над собой — днем он не бывает на кухне до привычного ужина. Они молча пьют чай, она пытается сосредоточиться только на физических ощущениях: горячая вода, губы, горло, легкие. Она представляет себе, как сейчас войдет в поле хлопка и все заботы исчезнут, сотрутся, как знаки с грифельной доски. Она представляет себе краски осени.
— Мама. Мама!
Она вздрагивает.
— В дверь звонили.
Она встает и идет к двери, — а тем временем Алексис подхватывает чашку и скрывается у себя.
Никого: посыльный исчез, оставив на лестничной площадке букетик белых камелий.
На карточке, которая пришпилена к стеблю, написано:
Если все по-прежнему, до встречи в воскресенье. Пакс
 «750 Four» 
 
Они стоят друг перед другом — две мраморные статуи. На Паксе черная кожаная куртка, джинсы и темно-синий свитер. Он долго думал, что надеть, — как будто одежда могла как-то повлиять на мнение Алексиса. Он ошибается, голова занята сознанием собственной вины: да будь на нем хоть строгий деловой костюм, хоть гавайская рубаха или лыжный комбинезон, Алексис все равно бы не догадался, кто он. Да и откуда? У юноши в уме только один преступник: тот, кто его изувечил, сломал ему жизнь — и по-прежнему остается на свободе.
Пакс поражен тем, что у мальчика такие разные глаза. Он ожидал увидеть изуродованное лицо, а тут асимметрия придает ему странную болезненную красоту, которая перекликается с красотой его матери. Он оборачивается к Эми, которая стоит, прислонившись к книжному шкафу, и вдруг угадывает, какая в ней живет надежда на чудо, и это трогает его так, что щемит на душе.
Первым заговаривает Алексис. Мальчик смотрит исподлобья: ему непривычно присутствие чужого человека.
— Мама сказала, вы актер?
— Я снимался в этом году с Мэтью Макконахи, — отвечает Пакс. — И испытываю к нему огромное уважение.
Таких трудных ролей он еще не играл. Сердце вот-вот начнет сбоить, несмотря на принятый с утра бета-блокатор. Он пытается удержаться, цепляется за детали — у Алексиса майка с надписью «Alive», спутанные пряди темных волос… Вот оно, сходство с матерью. Тонкие суставы. Изящный абрис плеч.
— Фильм называется «Don’t», снимает Свеберг, — объясняет он. — Мэтью играет в нем роль сломленного человека, который ищет только одного: отмщения. А я — бармен, который станет его наперсником.
Пакс несколько смущен своим преувеличением и быстро добавляет:
— Роль маленькая, но мы сразу почувствовали симпатию друг к другу.
Все так шатко — вся конструкция может рухнуть от одного неверного слова.
— Мэтью научил меня одной ценной вещи, — продолжает Пакс. — Он посоветовал не заглушать в себе ярость. «Ярость — такая штука, которая заставляет действовать», он понял это на съемках «Далласского клуба». Из такой ярости вырос Рон Вудруф.
Он слегка приукрашивает факты: Макконахи поделился этой мыслью не с ним, а с читателями журнала «Телеграф» — в интервью по случаю премьеры. Пакс на самом деле пытается не преувеличить свою роль, а найти подход к юноше. Накануне он проработал сотню ссылок, цитат, реплик актера, пересмотрел «Далласский клуб»… И сотни раз испытывал потрясение, потому что за кадром всегда стоял образ Алексиса. Вот Вудруф узнает, что жизнь загублена, вот он приставляет к виску револьвер, чтобы со всем покончить, и все же решает бороться — и жизнь обретает новый смысл.
Алексис невероятно умен. Он понимает, что намек адресован ему. Когда мать сказала ему про Пакса, он тоже стал вспоминать фильм. Он смотрел на плакат, по-прежнему прикрепленный скотчем к стене, где Макконахи как будто держит пальцами маленькую фразу: «Dare to live».[6] Вдруг мелькнула мысль, что фильм мог бы дать ему энергию двигаться вперед, — и, может быть, не зря он выбрал именно этот плакат четыре года назад: уже тогда его вела какая-то оберегающая сила, предупреждая трагедию.
 
Оберегающая сила? Он вспомнил: почему я, почему я, почему я? И отодвинул от себя эту мысль.
Но вот Мэтью Макконахи пришел в его жизнь вместе с Паксом Монье и говорит ему про ярость, совсем не похожую на ту, что снедает его, — про ярость созидательную, про одержимость, про яростное желание жить.
Эми накрыла к чаю на низком столике. Пакс рад присесть и сменить тему, он искоса поглядывает на юношу, которого он… которого не… которого мог бы…
Вот чего он не мог предвидеть: встречи с реальностью. Если вытянуть руку, он коснется его кожи, тела, которое вынесло столько мучений и продолжает испытывать боль, тела заторможенного, скованного в движениях. Ему вдруг хочется броситься ему в ноги, просить прощения за то, что тогда оставил его одного. Но это невозможно.
Он пьет чай маленькими глотками, ложка подрагивает в чашке, — почему он не вытащил ее на блюдце? Он вдыхает идущие от чая запахи жареного риса и не смотрит ни на мать, ни на сына, настолько ему страшно выдать себя.
— Мэтью советует не подавлять свои страхи, а выпускать их наружу, — опять начинает он. — Мэтью считает, что именно так их можно преодолеть.
— Вам тоже бывает страшно? — спрашивает Алексис. — Но чего вы боитесь?
— Трудно объяснить, — отвечает Пакс.
Он вздыхает, лицо хмурится.
— Трудно признаться. Может быть, у меня вообще нет шансов одолеть свои страхи.
Эми в замешательстве. Как он может сидеть и говорить про себя? Она рассчитывала, что Пакс отвлечет сына от тревоги, а он еще добавляет ему своей. Она вспоминает, как ему стало нехорошо перед последним занятием. Потом вспоминает их первую встречу и ту надломленность, которую она в нем заметила и которая сблизила их тогда, но сегодня внушает беспокойство. Она берет инициативу на себя.
— Ты ведь имеешь в виду страх профессиональный, да, Пакс? Страх выйти на сцену, встать перед камерой или встретиться со зрителем?
Как она далека от истины.
— Это я понимаю, — вырывается у Алексиса. — Нужно мужество, чтобы стать другим.
Каждое слово, звучащее в этой комнате, словно нагружено десятком смыслов, словно десять стрел попадают точно в цель. Повисает тишина. Паксу хочется как-то повернуть тему, разрядить обстановку. Ему надо выйти. Он встает, просит Эми показать ему, где туалет. Закрывая дверь, он замечает афиши: роскошная Гилда Текстер и роскошная Соня Шимизу, летящие на красных «Хондах». Эти два изображения действуют на него почти оглушающе, и откликом всплывает другое воспоминание — в «Далласском клубе покупателей» у Рона Вудруфа на стене висел календарь за февраль 1985 года, и там тоже была девушка на мотоцикле!
К моменту возвращения в гостиную тема для разговора найдена.
— Похоже, у вас в семье есть мотоциклисты?
— Дедушка с бабушкой держали целый магазин, — отвечает Алексис. — На той фотографии, где девушка с темными волосами, как раз моя бабушка Соня. А свою 750-ю «Хонду» она подарила мне на восемнадцатилетие.
Отца он не упоминает, хотя именно он в свое время повесил эти постеры на стену. Зато теперь ездит на электромобиле.
— О-о-о. Прекрасный подарок, лучше не придумаешь.
— Был прекрасным, — парирует юноша. — Ну, или мог бы стать.
Алексис хватает со стола футляр, достает из него очки-авиаторы с затемненными стеклами, надевает на нос. Они ему слишком велики, сильнее подчеркивают худобу и заострившиеся скулы.
«Точно, — думает Пакс. — Это же Мэтью: не хватает только техасской шляпы».
— У Алексиса нет водительских прав, — опять вступает Эми. — Планировали, что он пойдет получать их сразу после экзаменов…
Сын перебивает:
— А в результате ни экзаменов, ни прав. «Хонда» тихо ржавеет в своем гараже. Почти как ее хозяин.