Польская партия (СИ)

С территориальными частями все было ожидаемо. Низкая или очень низкая выучка. Слабое оснащение и вооружение.
Все было по старинке.
Ну, почти.
Потому что дешевый самозарядный карабин поступал в них в достаточном количестве. Позволив к началу 1928 года изъять на мобилизационные склады все «трехлинейки» и прочее.
Пулеметы тоже туда поступали нормальные.
А вот артиллерия… тут да, тут все было плохо. Новых систем на их долю не хватало[5]. И приходилось применять старые орудия. Те же трехдюймовки. Заодно потихоньку сжигая запасы накопленных для них боеприпасов.
Но даже такого добра не хватало персонала, способного с ним управляться. Отдельные артиллерийские учебно-территориальные полки были созданы только под Ленинградом, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. И все. Еще хотелось как-то усилить Кавказ. Но на него уже сил не оставалось и там приходилось ограничиваться лишь легкими вооружениями…
— Артур Христианович, — обратился Фрунзе к Артузову, — а что у нас у поляков происходит? Удалось уточнить численность их полевой армии?
— 273 тысяч 241 солдат и офицер, — рапортовал он. — На первое января сего года численность была такая. Они сведены в оперативное управление четырех армий: 1-ой, 2-ой, 3-ей и резервной.
— Откуда же такая точность?
— От французов, — улыбнулся он. — Мы задействовали наши связи в эмигрантской среде и сумели получить копию отчета, переданного поляками французам. Вряд ли они там сильно грешили против истины. Это не в их интересах в текущей ситуации.
— А мобилизационный резерв?
— Здесь ясности меньше. Они утверждают, что 1,5 миллиона. Но товарищи считают это абсурдом.
— Почему?
— Население Польши сейчас, — произнес Шапошников, — около тридцати миллионов. Полтора миллиона — это пять процентов населения. В теории возможно мобилизовать и больше, но на практике — это очень много. Дело в том, что Польша сильно пострадала от Империалистической войны. Точной статистики у нас нет. Поэтому мы отталкивались в оценке от косвенных сведений — от послевоенного прироста, которые составил три-четыре миллиона человек за восемь лет. Что позволило оценить количество мужчин репродуктивного возраста. Приблизительно.
— Мы немного сгладили оценку, — добавил Триандафиллов. — Где-то больше, где-то меньше рождается, у кого-то вообще детей нет. Кроме того — возвратилось часть эммигрантов. Сравнив эти данные с довоенной царской статистикой, мы пришли к выводу, что Польша реально в состоянии мобилизовать от одного до двух процентов населения.
— Сохранив хоть какие-то тылы, — подытожил Шапошников. — И скорее один процент, нежели два. То есть, их реальный мобилизационный потенциал около трехсот, максимум шестисот тысяч.
— Разумно, — кивнул Фрунзе, принимая доводы.
— Это очень много, — вклинился Каменев. — И я предлагаю начать под любыми предлогами формировать дивизии. Обычные стрелковые дивизии. Например, для защиты Кавказа, Средней Азии или Дальнего Востока.
— Вы хотите, чтобы поляки не напали?
— Но их вдвое больше!
— А мы в несколько раз лучше вооружены, чем они. Любая наша пехотная рота имеет огневую мощь, сравнимую у них с батальоном, а то и больше.
— Может быть начать плановые сборы резервистов? — не унимался Сергей Сергеевич.
— На переподготовку?
— Именно. Это, считай, скрытая мобилизация.
Михаил Васильевич задумался.
— Хорошо. Давайте с 1 апреля ее и начнем. Трехмесячные учебные сборы резервистов. С Украины. Вывозите только их вглубь Союза. Например, в лагеря Поволжья или еще куда. Подумайте над этим.
— А они поедут? — усмехнулся Артузов.
— До тех пор, пока компартия УССР не решилась на отделение у них оснований отказывать не имеется. Например, у нас есть серьезные проблемы в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Хунхузы ведь и басмачи все еще представляют угрозу. Да и Амануллы хан просит помощи в Афганистане. Вот, кстати, Сергей Сергеевич, в Среднюю Азию их и вывозите. Там переводите их со сборов на полноценную мобилизацию и формируйте части. Полки да батальоны для начала. С перспективой в 1929 году пошалить.
 
— Горнострелковые? Там ведь одни сплошные горы.
— Вообще отлично! Именно их. Там как раз потребуется много общей подготовки. И оружие им долго выдавать в руки будет не нужно.
— Будем много уклонистов, — заметил Шапошников.
— Это не так важно. Главное, чтобы ребят эти авантюристы в качестве пушечного мяса не решили использовать. Вытащим хотя бы сто тысяч — уже отлично. Ладно. С этим решили. Что там у поляков по оружию?
— Его везут. Много. Разного. Через Данциг. — сразу как-то помрачнел Артузов. — Оценить не представляется возможным. Агентурной сети у нас там нет. Во всяком случае — серьезной, достаточной для получения оперативных сведений. Да и бардак. Скорее всего правительство Польши само не знает, сколько у них чего есть сейчас.
— Румыния будет участвовать?
— Вряд ли. Ради чего? Защищать независимость УССР им не с руки. Какие-то интересы у них есть только в южной Бессарабии. В частности, они не отказались бы забрать Одессу. Но кто ж им даст? Англичане и французы, насколько я знаю, резко против. В остальном им незачем сражаться. Цели нет.
— А если она появиться?
— Тысяч сто они выставят. Плюс по мобилизации еще столько, край двести. Не по людям. По оружию, которого тупо нет. Но подготовка у них никакая. Да и их никто не планирует использовать — поставок вооружения нет. И быстро его не завести.
— Ясно. А наши «прибалтийские тигры»?
— Примерно три дивизии на всех. После мобилизации. Да, у них есть определенные территориальные интересы, но незначительные. И в войну они вступят только в том случае, если увидят, что мы проигрываем. Финляндия — аналогична. Финны очень мотивированы и заряжены национализмом, но их всего три миллиона. Даже если мобилизовать шесть процентов, то есть, хватать всех подряд подходящего возраста, то сто восемьдесят тысяч. Но оружия хватит едва на две-три дивизии. Да и указанная численность мобилизационного резерва носит теоретический характер — подготовленного резерва у них по сути нет. Во всяком случае — пока.
— С Маннергеймом удалось переговорить?
— Да. И он решительно против войны. Опасается повторения приснопамятной Парагвайской войны[6] в случае серьезного конфликта с нами. Хотя горячие головы в Хельсинки имеются, жаждущие отрезать у нас всю Карелию и Кольский полуостров. Однако единства в финском обществе нет. И, как я уже сказал, в войну они полезут только если увидят — мы ее проигрываем. Причем явно и решительно. Чтобы отхватить свой кусок пирога. Как и эти, как вы говорите «прибалтийские тигры».
— Насколько вероятно, что в войну вступят англичане или французы?
— Сложно сказать. Их общество к войне не готово. Оно все еще очень уставшее от Империалистической мясорубки. В народе превалируют сильные пацифистские настроения.
— Но, если впишутся нам конец?
— Именно так, — кивнул Каменев. — Их флот легко размажет нас на Балтике. Походя. Не заметив нашего сопротивления. После чего перебросят дивизий пятьдесят. И все. Нам их останавливать нечем. Тем более, что десант они высадят либо в Прибалтике, либо в Финляндии. И довольно быстро отрежут, а возможно и возьмут Ленинград. А там наши основные военные производства.
— И мы окажемся в ситуации белогвардейцев, — мрачно заметил Михаил Васильевич, — за тем исключением, что нас никто оружием с боеприпасами поддерживать не станет.
— Да.
— К счастью ни англичане, ни французы не рвутся в бой. — встрял Артузов. — Я почти уверен, что даже если мы начнем топить их корабли, не факт, что они решатся объявить нам войну. Хотя я не рекомендовал бы так поступать. Мины поставить у берегов поляков можно. А вот открывать огонь и топить их транспорты или охранение открыто — нет. Рискованно. Могут и психануть.
— А США с Японией что?
— Тут все хорошо. США спит и видит занять Владивосток. И через него осваивать наш Дальний Восток с Сибирью. У японцев аналогичные интересы. Поэтому они друг друга сдерживают. Они собственно и не смогли развернуться в годы Гражданской из-за этого. Поэтому я почти уверен — они будут сидеть тихо. И проблемы нам если и создадут, то китайцы. Но с ними у нас относительно нормальные отношения. Мы вывели инструкторов, перестали поддерживать компартию Китая и оснований бодаться с нами у них нет. Хотя англичане могут это простимулировать и тут никаких гарантий.