Подлунный квест (СИ)

— Как в старые добрые времена, не так ли, Владимир Сергеевич? — подмигнул мне офицер, трогая «Москвич» с места.
Даже и не знаю, на что именно он при этом намекал — на то, как меня некогда вез к себе по этим же аллеям Огинский, или на то, как сам Петров-Боширов, еще в звании поручика, подвозил нас с Надей на «манамобиле» на мнимые похороны князя, и позже еще как-то раз — до Федоровки.
— Хотите сказать, что нынешние времена уже не столь добрые? — прищурился я на жандарма почти вызывающе.
— Кому как, — усмехнулся ротмистр. — Лично мне на благоволение Ключа нелепо жаловаться. А уж вам-то, сударь, и подавно! Как, полагаю, и Марии Михайловне, — коротко кивнул он Муравьевой.
— Не стану отрицать, — склонила голову моя спутница. И в жестах, и в позе ее ощущалось напряжение: верно, прежде ей не часто доводилось кататься с ветерком в компании высокопоставленного жандарма.
Что до меня, то мне как раз пришло в голову, как можно попытаться извлечь из этой нежданной встречи пользу: не для себя, для Воронцовой. Хотя косвенно и для себя, конечно, тоже.
Петров-Боширов как раз поднял над «Москвичом» полотняный тент — помнится, Огинский так поступал, когда не хотел, чтобы разговор в «манамобиле» подслушали — надо полагать, это был более надежный способ, нежели обычная пальцевая маскировка. Все посторонние звуки — скрип снега под колесами коляски, шепот ветра, сердитое карканье вороны на верхушке разлапистой ели — разом исчезли, но прежде, чем жандарм успел перейти к делу, я его опередил:
— Господин ротмистр, я хотел бы сделать заявление!
— Заявление? — не без удивления переспросил офицер. — И о чем же?
— О притеснении молодой графини Воронцовой со стороны неких неустановленных лиц! — выдал я заготовленную фразу.
— Вот как? — слегка приподнял брови Петров-Боширов. — Сдается мне, Милана Дмитриевна вовсе не из тех, кого можно безнаказанно притеснить!
— Увы, похоже, кто-то сподобился рискнуть, — бросил я. — Ее семейные предприятия атакуют недоброжелатели! Рейдеры! Это настоящий заговор…
В течение следующих пяти минут я излагал жандарму то, что нам удалось выжать нынче днем из путаных отчетов Стамболи. Ротмистр слушал внимательно, иногда хмурясь, иногда кивая, но никаких уточняющих вопросов не задавал — ни по ходу моего рассказа, ни когда я закончил. Спросил лишь в самом конце:
— У вас все, молодой князь?
— А этого мало? — прищурился я.
— Смотря для чего, — невозмутимо пожал плечами мой собеседник. — Для того, чтобы просить руководство Федоровки заменить управляющего имущественным комплексом молодой графини — как не справляющегося со своими обязанностями — сего, пожалуй, будет достаточно. А вот для вмешательства в дело III Отделения — в моем лице — оснований я, признаться, не вижу вовсе. Прошу меня простить, но хозяйственными спорами мы не занимаемся.
— Тут не просто хозяйственный спор! — как видно, не выдержав, вмешалась в нашу беседу Муравьева — до этого момента она предпочитала хранить сосредоточенное молчание. — Господина Стамболи намедни отравили — разве это не преступление?
— Насколько мне известно, в тот день в московском «Макдоналдсе» пострадали еще несколько клиентов, — заметил Петров-Боширов. — И помимо господина Стамболи, никто из них никакого отношения к дому Воронцовых не имеет. Земская полиция занимается вопросом — вероятно, по результатам розыска к владельцам и персоналу ресторана будут применены надлежащие меры — вплоть до закрытия заведения и ареста виновных. Но покамест сие выглядит как досадная халатность, а вовсе не как злой умысел, тем более — не как часть какого-то коварного плана.
— Хорошо, а забастовка на добыче пыльцы? — вернул я себе инициативу в разговоре.
— Обычный трудовой спор, — развел руками ротмистр.
— А банкротство ключевого поставщика? — не отступал я.
— Неизбежный предпринимательский риск.
— Ладно, а авария на фабрике? Наверняка она была подстроена!
— Сударь, за сим вашим «наверняка» стоит что-то помимо голой фантазии? — поинтересовался жандарм.
— Авария произошла без видимых причин!
 
— Merde случается… Прошу прощения, сударыня, — покосился мой собеседник на Машу. — Но опять же, сие — сугубо сфера компетенции земской полиции, — продолжил он прежним невозмутимым тоном. — Наверняка они уже провели свой розыск. Я, конечно, могу запросить у них справку по делу — в неофициальном порядке…
— Будьте так любезны, запросите! — ухватился я за это предложение — большего, по ходу, ждать от Петрова-Боширова не стоило.
— Что ж, так я и поступлю, — кивнул жандарм. — А теперь, молодой князь, если позволите, у меня тоже будет к вам небольшая просьба…
— И какая же? — быстро спросил я.
— Я читал ваш сибирский рапорт. Но мне хотелось бы услышать о том, что произошло в пятне, так сказать, из первых уст…
— Зачем? — вырвалось у Муравьевой — должно быть, невольно.
— Меня интересует лишь то, что происходило в избе нигилистов и в непосредственной близости от нее, — ответил ей офицер — вроде бы совсем не на тот вопрос, что она задала.
Но, может быть, как раз на тот, что остался не высказан прямо: «То, как вы расправились с той чернью — ваше дело, сударыня», — лично я услышал именно это. Как, кстати, и чуткая Оши.
«Такое впечатление, что господин ротмистр прекрасно обо мне осведомлен!» — озабоченно пробормотала дух.
«Тогда не удивлюсь, ежели едем мы не к наместнику, а прямиком в III Отделение!» — ахнула Маша.
«Петров-Боширов не дурак, — заметил я. — Но если бы он собирался нас арестовать — так бы и сказал».
«Мало ли, какие у него могут быть резоны темнить до поры!»
«Предлагаешь рвануть через борт и податься в бега?» — хмыкнул я.
Уже давно покинув территорию усадьбы, наша коляска весьма споро катила по тракту, и открытые заснеженные луга по обе его стороны отнюдь не походили на место, где можно было бы укрыться от погони — тем более, если преследовать тебя возьмется III Отделение.
«Нет, но…»
«Вот и правильно! Плохая идея!»
— С чего вы хотите, чтобы я начал? — задал я вопрос жандарму, всем своим видом демонстрируя готовность к сотрудничеству — затянувшаяся пауза и так уже наверняка выглядела подозрительно.
— С момента, как вы пришли в себя в плену у нигилистов, — словно и не заметив заминки, ответил ротмистр. — И пожалуйста, как можно подробнее! Важной может оказаться абсолютно любая мелочь!
— Ну что ж, — кивнул я, собираясь с мыслями. Подробнее, так подробнее. — Сначала — еще прежде, чем открыть глаза — я почувствовал запах. Пахло дымом, а кроме того, будто бы, кислым молоком. И еще мятой…
На этот раз мой рассказ длился куда дольше, чем предыдущий, о проблемах Миланы. Да и слушал Петров-Боширов совсем иначе: то и дело что-то уточнял, переспрашивал, просил припомнить новые детали. Больше всего жандарма интересовало даже не то, что делали и говорили Олег с Ольгой, а моменты, на первый взгляд, совершенно несущественные: оттенок копоти на потолке, вкус варева, которым нас потчевали, наличие ржавчины на удерживавшей меня цепи… А еще — обстановка в избе: мебель, вещи, двери и окна… Так, словно наведаться туда самому и посмотреть собственными глазами никакой возможности у моего собеседника почему-либо не имелось.
А вот к планам нигилистов построить исполинскую пушку и шарахнуть из нее по Луне Петров-Боширов остался абсолютно равнодушен: то ли не услышал от меня нынче ничего для себя нового, то ли вовсе не отнесся к Ольгиной истории всерьез. Но тут уже я не выдержал и, завершив рассказ, спросил:
— Господин ротмистр… А Луна — это и в самом деле Ключ? Или все — бред полный?
— Видите ли, Владимир Сергеевич, — помедлив, проговорил на это жандарм. — Боюсь, что уверенного ответа на ваш вопрос не даст никто. Некогда Луну некоторые и впрямь считали Ключом — в том числе известные ученые маги, такие как Анна Глинская и Яков Брюс. Но потом Григорий Распутин теорию сию развенчал — как многие думали, окончательно и бесповоротно. Однако в последнее время оная иногда вновь всплывает, хотя по-прежнему и считается в серьезных научных кругах маргинальной — этакой красивой сказочкой для черни. Но мы — практики, а не теоретики — не имеем права сбрасывать со счетов и такой, пусть и маловероятный вариант. Если не как основу собственного мировоззрения — то как предмет веры некоторой части наших политических оппонентов. Тем более, что… — не договорив, жандарм задумчиво уставился на дорогу: впереди уже виднелся полосатый шлагбаум городской заставы.