Книжный на левом берегу Сены

Точно отозвавшись на упоминание своего биологического вида, к Адриенне подбежал Тедди и запрыгал у ее ноги, а она, нагнувшись, принялась демонстративно гладить его за ушками и целовать в макушку.
Пэдди брезгливо скривился.
Сильвия едва не расхохоталась.
Пэдди же, точно заслышав гонг к окончанию раунда, натянул на уши кепку со словами:
— Был рад, Адриенна. Монье. Мисс Бич, уверен, скоро снова увидимся.
Едва за ним закрылась дверь, Сильвия с Адриенной зашлись хохотом. Они хохотали так долго и самозабвенно, что у Сильвии закололо в боку и ей пришлось опуститься в зеленое кресло. Тедди тут же запрыгнул к ней на колени и счастливо затявкал.
— Да, Тедди, собак мы любим, — едва выговорила Сильвия, сраженная новым приступом смеха.
Адриенна, сидя на деревянном стуле рядом с ней, тоже едва переводила дух. Закрыв глаза, она вся обмякла, словно только что пережила величайшее удовольствие. Жаркая волна любви и восхищения затопила Сильвию.
Возблагодарив судьбу, что в лавке нет ни одного посетителя, она сказала:
— Je t’aime[139], Адриенна.
Та потянулась к ней и взяла ее руку в свои.
— И я люблю тебя, Сильвия. Надеюсь, этот пронырливый хорек больше к нам не сунется.
— Думаю, хорьки далеко не так сообразительны, как собаки.
И они снова расхохотались.
Тот случай показал Сильвии с Адриенной, что они могут запросто разговаривать о Джойсе с его Пэдди с юмором, что значительно разрядило напряжение между ними. Они весело изощрялись в шутках и каламбурах на тему щенков и прочих зверушек, в том числе позволяли себе изумительно еретические подколы в адрес своего корявого Иисуса и ручных питомцев. «Наверное, зря Иисус не обзавелся псом, а то бы натравил его на Иуду». «Мессии и их изнеженные горные собаки[140]». И поскольку дело шло к Рождеству, Адриенна отыскала несколько глиняных статуэток собак и поместила их в рождественские ясли, украшавшие каминную полку в Рокфуэне.
Одна статуэтка изображала ротвейлера, и отец Адриенны невинно поинтересовался: «А ты не боишься, что он съест овечку?», на что Сильвия с Адриенной дружно расхохотались, вогнав в священный ужас Maman и Papa.
К несчастью, в полном соответствии с клише про банный лист, Пэдди снова заявился в «Шекспира и компанию» и, похоже, за время отсутствия успел отрастить хребет.
— Мои двоюродные братья сообщают, что в рождественские праздники издание Рота прекрасно продается. Мистер Джойс в ужасном огорчении.
— Я тоже, — ответила Сильвия. У нее отпали последние сомнения, что Джойс в тесном контакте с мальчишкой. Она сама понимала, что поступает нелепо, но с укором взглянула на стопку «Улиссов» в дивной синей обложке и мысленно сказала их автору: «Меня-то ты всегда держал на расстоянии».
— Вот уж непохоже, чтобы вас это заботило, мисс Бич. Потому что в вашей власти спасти «Улисса» и мистера Джойса, достаточно лишь дать согласие на американское издание.
— Я и сама хочу, чтобы вышло американское издание. Но хочу также, чтобы ко мне относились с уважением. — Едва договорив эту фразу, Сильвия сейчас же о ней пожалела. Потому что всякое сказанное ею слово давало Пэдди шанс продолжить разговор.
— Да кто ж относится к вам без уважения? Не мистера же Джойса вы имеете в виду. Разве он каждый год не посылает вам цветы в память о выходе книги? Разве забывает поздравить вас с вашим днем рождения? И разве он не прислал вам на Рождество чудесный подарок, купленный, между прочим, в «Харродсе»?
А ты-то откуда знаешь?
— Я не имею привычки обсуждать чьи-либо подарки, и тем более с незнакомым человеком.
— Да бросьте, мисс Бич, теперь-то мы с вами не какие-то там незнакомцы.
Лучше уж я промолчу, кем мы с тобой друг другу приходимся. А Тедди, словно угадав, что к чему, грозно зарычал на наглеца.
Мальчишка же испустил картинный вздох вконец измученного человека.
— Например, мне кажется, мы с вами знакомы достаточно хорошо, чтобы я мог передать вам, как сильно мистер Джойс страдает из-за вашей гордыни.
 
Сильвия и рассмеялась бы над картиной страданий Джойса в Лондоне, обедающего в «Браунсе» и «Савойе», но ее слишком смущало подозрение, что Джойс сам подговорил Пэдди выложить ей все это.
И она сквозь зубы процедила:
— Настоящие друзья могут не соглашаться друг с другом, но не обрывают отношений. Так вот, если уж вы мне друг, Пэдди, я прошу вас признать, что у нас разные мнения, и закончим на этом.
— Ну конечно, — тут же ответил он. Хотя Сильвия знала, что он не отступится и снова будет тянуть из нее жилы.
От мысли, что Пэдди выступает всего лишь рупором самого Джойса, внутри Сильвии что-то оборвалось. Как будто раньше в центре ее существа был затянут тугой узел, но кто-то явился и надрезал его, и теперь тот медленно разматывался, заполняя все ее нутро.
Сильвия поняла, что есть только один человек, с которым она может поделиться этой болью, который выслушает все, что накипело у нее на душе, не попрекая и не поучая ее. И вечером, перед тем как на Париж опустился ранний закат, Сильвия оставила лавку на попечение Жюли, а сама поспешила в Люксембургский сад, где нашла Луизу и купила у нее чудесную пуансеттию. Чувствуя, как ее пробирает холод, она взяла такси до кладбища Пер-Лашез, хотя обычно из экономии ездила туда на метро.
Со смерти Элинор прошло уже три года, и Сильвия с удивлением поймала себя на том, что повадилась часто беседовать с матерью на ее могиле. Где-то раз в месяц она покупала у Луизы цветы — непременно пионы, если те у нее были, — и ближе к закату отправлялась на Пер-Лашез, что зимой представляло определенные трудности, к которым она, впрочем, приспособилась. Зато весной и летом, когда длинные дни и обилие света оставляли ей больше времени, Сильвия ходила к матери кружными путями, посещая могилы Пруста, Мольера и Жака Луи Давида, чья картина «Смерть Марата», прекрасная и лаконичная, была одним из любимых живописных полотен Элинор, хотя она видела его только в фотографической репродукции, но никогда — в Королевских музеях изящных искусств в Бельгии. Как же Сильвия жалела, что, когда ее мама была жива, они так и не выбрались с ней в Брюссель посмотреть саму картину.
Сильвия всегда брала с собой плотное шерстяное покрывало, складывала его в несколько раз, чтобы не пробирала стылая сырость земли, и усаживалась на него, поджав под себя ноги. В тот день на исходе 1931 года она как можно плотнее закуталась в полы пальто, но все равно дрожала от холода.
— Я не знаю, как мне быть, чем поступиться, — обратилась Сильвия к матери, как всегда, мысленно. — Дружбой или книгой. Они неотделимы друг от друга. Для меня во всяком случае. Но явно не для него. И с деньгами у нас скверно, в обеих лавках. На днях Адриенна даже обмолвилась, что вроде бы придется продать наш «Ситроен», и я не знаю, сможем ли мы смириться с потерей. Понимаю, глупо так горевать об автомобиле, но с ним связаны столько наших дорогих воспоминаний. Его продажа стала бы для нас трагедией: это все равно что навсегда распрощаться с ними. А что ждет «Шекспира и компанию», если они больше не будут домом для «Улисса»? Не будут ему Итакой? Что станется с моей лавкой? Со мной? — Теперь слова лились взволнованнее, торопливее, и она почти согревалась их жаром. Почти, потому что уже чувствовала, как на руках и ногах немеют пальцы. — Что стоим мы, я и моя маленькая лавка, которую ты помогла мне открыть, что стоим мы и что мы есть без нашего «Улисса»?
Но ответил ей не материнский голос, каким она его помнила, нет, в голове ее зазвучал голос Адриенны: «Хотела бы я помочь тебе увидеть Одеонию, какой я вижу ее без него».
Сильвия опустила взгляд и заметила, что правой рукой без перчатки скребет промерзший грунт, и тот уже забился ей под ногти. Когда же она успела ее снять? Счистив, как могла, грязь, Сильвия надела перчатку и утерла хлюпающий нос платочком, который всегда держала в левом кармане пальто. Потом заставила себя подняться с земли, что далось ей не без труда. Уже какое-то время ее не донимали приступы невралгии лицевого нерва, зато этой зимой стали отзываться возрастной болью суставы. И еще она почувствовала, как к ней подкрадывается мигрень.