Истории замка Айюэбао

— Я из Саньдаоган, меня зовут Лю Сяосян!
Ответив, он снова ощутил за спиной ту же руку: она остервенело тянула его, а затем последовал пинок. Ага, снова со всех сторон заволновалась толпа, как волнуется и колышется тростник на осеннем ветру. Баоцэ потянули за верёвку и куда-то потащили вместе с несколькими другими людьми, и так они и плелись в окружении вооружённых людей. Он снова оказался в кузове грузовика.
3
Баоцэ вновь бросили в ту же тёмную сырую камеру, и надзиратель снова прицепил его к кольцам на кровати. От звона цепей на руках и на ногах он никак не мог уснуть, и лишь когда был вконец измотан, наконец прикрыл ненадолго глаза и в забытьи, казалось, погрузился на дно водоёма. Это был не сон, а удушье. Едва наступила полночь, как в камере снова отворилась дверь, и у кровати встали двое. Один — мужчина средних лет в накинутом на плечи пальто, — нахмурившись, взял из рук своего спутника тетрадь и перелистал её, а затем тихо сказал:
— Эй, мальчишка, — он повысил голос, — вставай.
Баоцэ, одной рукой поддерживая железное кольцо, встал у кровати, весь дрожа; железные цепи вытянулись во всю длину. Человек в жёлтом пальто глубоким голосом и сильно гнусавя стал допрашивать его, задавая всё те же вопросы, которые ему задавали уже много раз. Этот человек проявлял необычайный интерес к его детству и подробно расспрашивал о том моменте, когда он был на волосок от гибели: каким образом коршун сбросил его в воздухе.
— Ого, вот это да, тебе бы служить десантником! — улыбнулся второй.
— Освободите ему ноги, достаточно кандалов на руках.
— Слушаюсь, начальник!
С того дня его больше не приковывали к кровати, за что он испытывал бесконечную благодарность к освободителю. Он буквально купался в лучах надежды, оросивших омертвевший грунт, и тот звонко втягивал в себя благодатную влагу. Баоцэ повторял про себя: я обязательно буду жить и сделаю всё, чтобы отсюда выйти, ведь я поклялся Ли Иню, что выполню его просьбу. Я проделал долгий путь и был уже на полпути к цели, но осталось ещё полпути. Я буду цепляться за жизнь, не дам ей оборваться, она будет крепка, как корни вяза. «Учитель, я вылечу из клетки! Я дикая птица, которую не заморишь голодом и не забьёшь до смерти…» Ночью он прикладывал руку к груди и ощущал пустоту: он потерял самое ценное — те вещи, которые всегда были с ним, когда он боролся за жизнь, — несколько экземпляров школьного журнала и две записные книжки. Душа его болела. Эти вещи хранили всё его прошлое, а теперь они пропали. Сжав руки в кулаки, он представлял себе, как вернётся в те опасные места, в тот переулок. В этот момент его больше всего волновало, как бы бумага не испортилась от дождей, снегов, ветра и инея. Небесный владыка, помоги мне.
Уснул он уже на рассвете. Но, едва задремав, был разбужен криком. На него смотрел в упор человек с пистолетом на поясе и резиновой дубинкой.
— Казённого питания больше не будет, теперь будешь есть из общего котла.
Ничего не понимая, Баоцэ застыл.
— Тебя что, огреть надо, чтоб ты зашевелился? — Человек положил одну руку на дубинку на поясе.
Баоцэ поспешно встал с кровати. Во дворе уже ждали несколько арестантов — все только в наручниках, ноги свободны. Рядом стоял крытый брезентом грузовик, там же ждали конвойные.
— Быстро в грузовик, пошевеливайтесь!
Арестанты засуетились, но наручники мешали, и кто-то после нескольких неудачных попыток так и не смог влезть в кузов. Конвойный подтолкнул его прикладом сзади. Грузовик очень скоро выехал из города. Когда все уселись в кузове, конвойный опустил брезент, и внутри стало темным-темно. Когда глаза Баоцэ немного привыкли к темноте, он подсчитал заключённых: всего шестеро да ещё три конвойных. В животе урчало, его мучили жажда и голод. В полдень грузовик встал на обочине, один из конвойных выдвинул деревянный ящик, на котором сидел, открыл его, и оттуда сразу же донёсся аппетитный запах еды. В ящике лежали коричнево-чёрные хлебцы из дешёвой муки и немного солений. Арестанты набросились на еду, как голодные волки. Конвойные спрыгнули с грузовика, постелили кусок брезента поблизости и тоже приступили к еде. Откусив хлебец, Баоцэ выглянул из кузова наружу, оценивая возможность побега. Здесь была возвышенность; грузовик остановился на склоне, в тридцати метрах от него виднелось кукурузное поле, зелень тянулась до самого холма. Если бы удалось скрыться в этой зелени, можно было бы на одном дыхании добраться до холма. Никто бы не стал искать его там, а он стал бы диким обитателем гор, он бы прыгал, резвился, перелетал с ветки на ветку, как колонок… Он прикрыл глаза. Во рту ощущался вязкий и горький привкус хлебца. Он расправился с едой в один присест. Он понимал, что от кандалов на руках самостоятельно не избавиться, а значит, и убежать не получится, поскольку бежать быстро он не сможет, равно как и лазать по деревьям в горах.
 
Грузовик поехал дальше. Взобравшись на возвышенность, они въехали в горный район. Здесь теснились высокогорья, деревьев почти не было, многолетняя засуха выжгла всю зелень. Глядя на безжизненные, голые горные хребты, Баоцэ занервничал. Машина долго кружила среди гор и добралась до места назначения ближе к ночи. Это была уже настоящая тюрьма, с высокими стенами и проволочными заборами, с вооружёнными солдатами. Баоцэ понял, что прежнее место, где его держали, вероятно, предназначалось для временного заключения и проведения допросов, а оттуда арестантов распределяли в зависимости от степени тяжести преступления. Однако он не знал, насколько тяжко его преступление и каков срок его заключения. Неведение страшнее всего. Когда накатывало отчаяние, он стискивал зубы, выпрямлялся и тихонько говорил себе: держись, потерпи ещё. В камере с двухэтажными нарами содержалось восемь человек. Хорошо хоть наручники сняли. Руки у Баоцэ были скованы всё время, с того самого дня, как его арестовали, и теперь он испытывал облегчение и радость. Он с удовольствием вытянул руки и пошевелил запястьями, разминая затёкшие суставы. По вечерам, как обычно, зажигали ненавистный электрический свет, который проникал и через окошки. Баоцэ зарывался лицом в подушку и только так создавал себе темноту; в это время к нему приходили сладкие воспоминания. Он мысленно взывал к своим родным и учителям. Имя, которое всплыло в его памяти непосредственно перед тем, как он уснул, удивило его: за всё время своего заключения он впервые вспомнил о ней — о Сяо Гоули.
Эта девушка, которую он случайно встретил в пути, спрашивала его, сможет ли он на обратном пути заехать к ней. Он уснул с промокшими от слёз ресницами.
Арестантская роба, серого цвета. Каждый заключённый получил кирку, молот и металлический лом. Шагали один за другим под вооружённым конвоем, пока впереди не возник гигантский каменный карьер, большая каменоломня. Оттуда доносился стук инструментов и треск раскалываемых камней, и так с утра до вечера. Завтрак и обед — на рабочем месте, и только ужин — на территории тюрьмы. Всходило солнце, и его лучи, отражаясь от гранита, ослепляли, отчего в глазах рябило и кружилась голова. Баоцэ работал в паре с мужчиной средних лет с покалеченной правой рукой: эта рука у него скукожилась, поэтому он мог работать только ломом, держа его в одной руке, но не мог работать молотом, к тому же, действуя изувеченной рукой, он боялся, что молот выскользнет и покалечит другую руку. Он рассказал Баоцэ, что руку ему сломал староста деревни.
— Как? — изумлённо спросил Баоцэ.
— Меня связали, зажали пальцы и потянули изо всех сил, так и сломали.
— Но за что?
— Мой отец был его врагом. Но я никогда не видел отца, он рано умер. Однажды я неосмотрительно надерзил старосте, тот меня связал и продержал три дня взаперти, переломал мне пальцы. Боль была такая, что я не выдержал, вскочил и пробил ему головой череп, вот за это и сижу теперь.
Баоцэ ничего не сказал.