Считаные дни

Сестра Ивана Александра, которая была на три года старше него, ироничная и демонстрировавшая успехи в учебе, посчитала, что письмо было написано в саркастическом стиле. «Представляю, как они сидят там, за воротами стадиона, и смеются над тобой!» — сказала она и фыркнула в сторону отца. Но Драган Лескович был удовлетворен. Это вопрос порядочности, считал он, вопрос принципов и важности говорить в открытую. В то же время этот эпизод еще раз доказал то, что он и так знал: в выражении «имя никого не портит» правды нет.
Но там, где лежит Иван Лескович, накрытый чистым белоснежным больничным одеялом с голубым логотипом больницы, нашитым сверху наискосок, кажется, что правда отцовского нерушимого утверждения крошится и осыпается прямо у него на глазах.
— Иван, — протягивает медсестра. — Вот это имя мне нравится.
Она стоит в ногах кровати и смотрит в его медкарту. Под ее белым халатом выдается округлившийся живот, и краешек карты упирается в него.
— У меня, кажется, был прадед, которого звали Иван, — продолжает она.
— Надо же!
— Да, — кивает медсестра и проводит рукой по животу. — И вот только недавно мы узнали, что там мальчик, так что я в активном поиске какого-нибудь славного мальчишеского имени.
Она смеется. Во лбу у Ивана что-то равномерно стучит. Он старается лежать неподвижно, потому что от каждого движения боль расползается по всему телу, проникает под череп и спускается к затылку.
— Или нет, — говорит медсестра, — это, скорее всего, был мой прапрадед.
Когда Иван прищуривает глаз, который не распух, он может разобрать буквы на бейдже, прикрепленном у нее на груди с левой стороны халата: «Сольвейг Хелене». Светлая коса вдоль спины, круглые румяные щеки — Сольвейг Хелене, ей-то не от чего убегать.
Она смотрит на него с искренней заботой. Все в больнице именно такие. А еще они знают его имя. И откуда он родом — они, естественно, знают и это тоже, раненый заключенный, потенциальная опасность, обуза для нормального общества, чужестранец. И все же они выхаживают его с тем же уважением, как если бы его звали Уле Хансен. Или Мариус Бротен. Даже полицейский из конторы ленсмана в Лэрдале, который дежурит в коридоре, настроен по отношению к нему дружелюбно. Сегодня утром пришел еще один и представился. «Футболом интересуетесь?» — спросил он и протянул ему спортивное приложение к газете «Верденсганг».
Он же не мог знать о его дислексии. На первой полосе приложения была статья про футбольный клуб «Барселона», они выиграли важный матч. Иван разобрал по слогам заголовок и вступительный абзац, в котором Ивана Ракитича называли лучшим игроком на поле, «жемчужиной средней линии», как написала «Верденсганг».
— Как вы сегодня себя чувствуете? — спрашивает Сольвейг Хелене.
— Даже не знаю, — отвечает Иван.
— Здесь написано, что рана выглядит неплохо, — поясняет медсестра, водя пальцем по журналу.
— Чешется, — признается Иван, — под бинтами.
— Значит, заживает. А как голова?
— Кажется, на месте, — улыбается Иван.
— Было бы хуже, если бы это было не так.
Она кладет руку на живот и негромко смеется. Иван кивает. Головная боль растекается во все стороны, блестящие желтые таблетки и тошнота, которая словно плещется где-то внутри его тела, как вода в бутылке.
Он закрывает глаза. Боль медленно проходит, но тошнота остается и перекатывается вместе с чем-то еще, ползучим и прохладным движением вверх вдоль позвоночника, Иван чувствует, как нарастает страх, но он прогоняет его, сплетает руки поверх одеяла и сосредотачивается на том, чтобы с выдохом избавиться от него.
— Все в порядке? — спрашивает Сольвейг Хелене, она приблизилась к нему, голос слышится откуда-то сверху, со стороны тумбочки.
— Врач сказал, я здесь только на обследовании, — говорит Иван.
Он открывает глаза. Сольвейг Хелене смотрит на него сверху и кивает.
— Я считаю, что вас завтра могут отправить домой.
— Домой?
— Ну да, — отвечает она, — или… куда там.
Она краснеет, потом снова прикладывает руку к животу и переводит взгляд на журнал.
 
— Если ваше состояние не ухудшится, конечно.
— А что, есть признаки?
— Здесь написано, что вам стало нехорошо после завтрака.
— Просто тошнота, — отвечает он.
Кисловатый привкус снова возвращается, Иван прижимает язык к зубам, пытается сглотнуть.
— Но рвоты не было? — уточняет медсестра.
Он качает головой. Слишком сильно и долго, тошнота снова подступает, она выворачивает наизнанку, он только успевает повернуться на бок. Первая струя попадает прямо на тумбочку, на пол. Когда наступает передышка, она уже стоит наготове с одноразовым судном из плотного картона.
— Вот так, вот так, — тихо приговаривает она.
Когда приступ проходит и Иван откидывается на подушку, первое, что он видит, — пятно на ее белом халате. Коричневое пятно от его вонючей рвоты на ее белоснежном животе.
— О, черт, — выдыхает он. — Простите.
— Ничего, просто сменю халат, — говорит Сольвейг Хелене. — Не берите в голову.
Пока она моет все вокруг, он лежит с закрытыми глазами. Тошнота утихла, но боль усилилась, она давит изнутри; такое впечатление, что распух мозг. Он думает об итальянском футболисте, о том самом, который отбил мяч головой, и она треснула. Было ли такое на самом деле, или это просто шутка, выдумка, чтобы его напугать или разыграть? Про Ивана еще говорили, что его легко одурачить.
Воздух в палате пропитался резким запахом зеленого мыла и спирта, теперь здесь появился еще один голос, они с Сольвейг Хелене о чем-то приглушенно переговариваются, другая женщина по голосу кажется старше, она что-то говорит про врача и еще — «субдуральная гематома».
Иван открывает глаза. Он видит только чью-то фигуру в белом халате уже в тот момент, когда она выходит из палаты.
— Что случилось? — спрашивает он.
Сольвейг Хелене тут же оказывается рядом с его кроватью. Ивана вырвало на нее, на ее ребенка в животе, но она легко касается его плеча и спрашивает:
— Как вы себя чувствуете?
— Что значит то, что она сказала?
— Что именно?
— Ну, та, другая, — она сказала «субдуральное» или что-то в этом роде.
Сольвейг Хелене медлит. И потом произносит:
— Кровотечение.
— Кровотечение? В голове?
— Такое очень редко бывает.
— Но бывает?
Она не отвечает, только сжимает его плечо. Иван чувствует, как под голубой больничной пижамой разливается тепло и струится вниз, к его груди.
— Врач скоро заглянет, — говорит она. — Возможно, вам потребуются какие-то дополнительные обследования, чтобы исключить это.
— Исключить, — перебивает Иван, — или наоборот?
Сольвейг Хелене отпускает его плечо. Прохладное движение воздуха, и она быстро касается его щеки.
— Постарайтесь немного отдохнуть, Иван, — произносит она. — Я поищу что-нибудь, на чем вы сможете спать.
 % 
 
Когда, в какой момент все начинается, вот это самое — что она вынуждена подбирать слова, преодолевать сопротивление, чтобы произнести их вслух, и в конце концов молчание кажется самым безопасным выбором? «В три или четыре года ты была ужасная болтушка, — говорит Юна, — все уши могла прожужжать, теперь-то в это нелегко поверить, но именно так и было, да и теперь в тебе это есть».
Она начала учиться в средней школе. Во время переклички, когда звучит ее имя, кто-то хихикает, это просто шутка. Об этом они скажут ей уже позже, что ее имя — это просто прикол, но все же в первый день она говорит «да», она такая же, как все, и то же во время урока, когда все представлялись. Гард вынужден просить ее говорить громче, он произносит: «Ты не могла бы говорить погромче, Люкке, так, чтобы все слышали?» Возможно, она говорит очень тихо и мало, но она произносит слова, как все, и никто не станет утверждать, что в ней есть что-то ненормальное.
Но все же, когда это начинается, откуда это возникает? Может, из-за косых взглядов? Они тайком переглядываются, когда думают, что она не замечает эти их разговоры, которые внезапно прекращаются, стоит ей только войти в класс, обновления снап-чата или инстаграма из класса на цокольном этаже или из рощи, прогулки, праздники, мероприятия, на которые ее не зовут и о которых она узнаёт, уже когда они заканчиваются. Неужели все это вместе заставляет ее постоянно быть начеку, лишает уверенности, и она больше не может чувствовать себя свободной, не может отпустить слова, и их постоянно нужно взвешивать и анализировать, пока уже не станет слишком поздно — тема меняется, разговор заканчивается, и она даже не успевает в него вступить.