Кровавый Гарри (СИ)

— Я говорю о том, что это бред, обвинять Ивана в том, что сделал я, который и сам не знал что сделает за минуту до того.
— Вы говорите абсурдно. Впрочем, насколько могу понять, вы все же не собираетесь утверждать, что не совершали того, в чем вам обвиняют?
— Простите, как мне к вам обращаться?
— Как положено. Страж. Вы до сих пор пьяны?
— Нет, я не пьян. Да, я признаю, что ударил этого идиота.
— Свободного человека.
— Ага. Он слишком распускал язык.
— Тогда вы распустили руки. Нанесли тяжелые повреждения. Валерий лишился пяти зубов, а от удара о стену получил черепно-мозговую травму, затылочная кость сломана. Полное восстановление без магического вмешательства невозможно.
— Не вижу проблемы. Давайте, я его вылечу.
— Разве вы маг-целитель?
— Нет. Не знаю, но что сложного? Я волью в него маны столько, сколько необходимо. Все эти вышеперечисленные "тяжкие телесные повреждения" — сущие пустяки в сравнении с тем, что я уже делал.
— Вы лечили людей без разрешения?!
— Ну да, того же Ивана, спросите, он подтвердит. Да и вы сами наверняка уже знаете.
— А, на Арене. Это совсем другое. У вас нет права лечить кого бы то ни было, соответственно вы не будете лечить и пострадавшего. Тем более, что он уже излечен за счет городской казны.
— Ну тогда я не понимаю к чему наш с вами разговор.
— К тому, что лечение не дешево, и вам придется возместить ущерб — это раз, заплатить штраф за материальный ущерб — два, заплатить штраф за моральный ущерб — три, компенсировать городу беспокойство — четыре.
На мгновение мне показалось, что положение мое не столь и плохо. Штраф! Сдерут немало, думал я, но штраф всего лишь деньги.
— В общей сложности штраф составляет двести сорок три тысячи, восемьсот семьдесят шесть серебряных монет.
— Сколько?! Да ведь это больше, чем у меня есть! — От неожиданности я вскричал. Да, чрезмерность сумм ожидалась, но не обдирание как липки.
— У вас есть именно столько. — Женщина тепло улыбнулась как другу.
— Большая часть есть. Столько — нет.
— Вероятно, вы забываете о той части ваших призовых, что передали своему слуге.
— Ивану? Но это его деньги. Однако же, да, в сумме, возможно, и выйдет.
— Уверяю вас, именно столько у вас и есть.
Спорить было нечего, но промолчать вовсе я не мог.
— Простите мою настойчивость, прошу извинить меня, уважаемый Страж, но не кажется ли вам, что это слишком?
— Не кажется, осужденный, ведь у вас есть эти средства.
— Простите еще раз, но… вот будь у меня иная сумма, вы бы назначили ее?
— В данном случае да.
— И так откровенно говорите об этом?! — Я не мог не восхититься подобной непринужденностью.
— А что вас, собственно, смущает? — Женщина непонимающе подняла брови. — Есть проступок, есть наказание. Соразмерность определяет конкретная ситуация, в вашем случае она такова. Цените мягкость и рачительность государства. В былые времена с вас бы сняли кожу, или сделали еще что похуже.
— О, да, — я тоже улыбнулся, — безусловно, я ценю мягкость, и, особенно оценил рачительность. Обобрать до нитки — превосходный пример.
— Вы говорите так, словно свободный человек, а не опекаемый преступник. Государство ваш опекун, если вы не запамятовали.
— Нет-нет, что вы! Это я помню всегда. А если забуду — то вы мне напомните, госпожа Страж, не правда ли?
— Напомню, я или еще кто-то, не принципиально. У вас странная черта произносить очевидные, обыденные вещи так, словно вы желаете открыть мне глаза на нечто неведомое. Учитывая данное ваше свойство, я не сомневаюсь в том, что мы с вами еще увидимся здесь. Мой долг предупредить вас быть внимательнее и осторожнее, ведь не все вопросы легко разрешить штрафными санкциями. Берегите себя.
— Да-да, — закивал я, — стало многое яснее. Небольшая растерянность, что вы наблюдали, прошла. Просто вы содрали с меня невероятный, умопомрачительный штраф за то, что можно было решить вообще без денег, если не считать моральный ущерб, и я был удивлен пару минут, не более того.
— Рада, если дело обстоит так, как вы говорите.
 
— Госпожа Страж, последний вопрос, — заметив, что она собралась уходить, я заторопился, — а я имею право подать жалобу на моральный ущерб? Как лицо опекаемое нашим славным государством?
— Жалобу? Вы? На кого?
— На пострадавшего. Ведь он оскорблял меня перед тем как лишился чувств.
— Он ударил вас?
— Оскорбление словом.
— Сомнительно. — Она задумалась. Не женщина, а белка грызущая орехи из наших грехов! Я восхитился. — Да и смысла никакого. Вы ударили его, и доказать, что оскорбление словом так задело вас, будет сложно. Но и в случае успеха вам ничего не присудят, поскольку вы ответили делом. Хорошо еще, если издержки следствия присудят лишь ему, а не разделят между вами. А главное, что там в кармане — вошь на аркане.
— Издержки следствия?
— Все стоит денег.
— Понятно. Надеюсь, что государство наше не слишком поиздержалось, оказав квалифицированную медицинскую помощь страдальцу.
— Ровно на сумму положенной ему части штрафа, и уже взысканную.
Смех я сдержал, все-таки мой юмор здесь не всегда понимают. Внутренне же порадовался за Валеру. Столько пыхтел — и забесплатно.
— Благодарю вас за уделенное мне время, Страж, и, раз все недоразумения столь удачно разрешены, то позвольте откланятся?
— Всего вам доброго, Кровавый Гарри.
"И заходите еще, когда в карманах что-то зазвенит", — добавил я мысленно, — "будем вам рады".
Иван ждал меня уже на улице, перед ступенями у входа. Широко расставив ноги, он по-хозяйски заправил руки за пояс и, задрав голову, наслаждался моросящим дождиком. Я встал рядом, скопировав позу.
Было легко и пусто. Напряжение отступило, сменившись добродушной безмятежностью. Значит, не показалось, действительно все не так плохо. Может это энергетика здания Стражи влияла подобным образом, а может несбывшееся ожидание худшего, или выветрился алкоголь, или, ударив придурка, я выплеснул скопившуюся отрицательную энергию, а возможно, что и все сразу, но почему-то именно сейчас, нагло обобранный законниками, я впервые ощутил, что я — хозяин.
Хозяин чего? Себя? Своей судьбы? Не очень похоже. Окружающего? Тоже нет. Но чувство было, и было оно прекрасно. С одной стороны, у меня нет ничего, да и сам я "опекаемый", а с другой… с другой стороны я стал убийцей. Дает ли это что-то? Меняет ли человека? Конечно. Считаю ли я эти убийства реальностью? Не знаю. Но трясет меня "до" все больше, а отходняк "после" все меньше. Я изменился, факт. Взять хотя бы сегодняшний день — некто со слугой и нахлебником (если взглянуть на себя со стороны) завалился в ресторан, где устроил пирушку, затем в дом терпимости, причем в обоих случаях не мелочился, затем едва не убил человека, заплатил штраф и преспокойно ушел. В моей прошлой жизни я не имел подобных возможностей, чему был рад. Что же будет, когда с меня снимут ограничение прав? Неужели я действительно буду тридцать лет жить бойцовской собакой? Вряд ли. Тесно мне на Арене. Как и почему это закончится — не имею ни малейшего представления, но что это закончится, и скорее рано, чем поздно, в том уверен вполне. Может быть часть моего наплевательсого равнодушия и основана на том, что я чего-то жду, чего-то настоящего?
— Ты не серчай уж сильно, барин. — Иван вывел меня из раздумий. Да еще как!
— Барин. Это куда лучше "малохольного", Иван.
— Ну дык это… был малохольный, вырос и стал барин. Такое бывает.
— Бывает, это верно. Молодец, Иван, растешь.
Мы посмеялись и пошли. У выхода с территории стояли будка с часовым и наша тележка.
— Охраняешь, служивый? — Гаркнул Иван. Часовой и ухом не повел, равнодушно глядя на ворота.
— Ну охраняй, охраняй…
Найти дорогу к Колизею труда не составляло, но мне захотелось еще прогуляться. Спросил у слуги где здесь река или озеро, или водоем, или пруд, словом, что-то связанное с водой. Если вообще есть. Должно быть — город все-таки. Иван повел, толкая тележку, я пошел рядом. Довольно быстро, минут через двадцать, он привел меня к небольшому пруду. По пути я продолжал изучать город. Судя по планировке, он не был старым, во всяком случае центр не нес в себе ни малейших следов старины, прямые улицы, однотипные постройки. Магазины и кафе на каждом шагу, отдыхающие люди, пешеходные улицы без лошадиного дерьма. Наряды населения все еще поражали, но, поразмыслив, пришел к выводу, что не будь их, то и все прочее стало бы если не серым, то весьма унылым. Пусть.