Услышь мою тишину (СИ)
Я стою высоко, а водоем под кручей не отличается глубиной — на самой середине из потока ила и тины торчат толстые стебли и темные пальцы рогоза.
Безразлично смотрю вниз, оставляю мысли без контроля, и они разбредаются, словно тупое трусливое стадо. Еще шаг — и свобода.
Холодная мутная вода. Удар. Избавление. Конец.
Так действительно будет лучше. Может, за тем я и приехала?..
Я подаюсь вперед.
— Эй, ты! Подожди! — Веселый голос из-за спины пугает до судорог. — Стой. Останься!
Пересиливаю накатившую слабость, оборачиваюсь и вижу стоящего в паре метров парня.
Свободная белая футболка, кеды, руки в карманах голубых драных джинсов… Он сдувает с лица высветленную челку и улыбается.
Безразличие сменяется в душе болезненным комком и взрывается одуряющим стыдом.
— Я не собиралась… — Безуспешно пытаясь прикрыть шрамы, я опускаюсь на землю и растопыриваю над бедрами пальцы, но парень словно не замечает моих увечий. — Ты кто?
— Сорока! — представляется он, показав «козу». — Это как Ворон, но не Ворон. Слушай, это сложно объяснить… Но я могу попытаться!
Не найдя на моем бледном лице энтузиазма, он исправляется:
— Миха я. Можно и так. Зови как хочешь!
Я пялюсь на него и не могу дышать.
— Как давно ты здесь?
— Давно! — Он разглядывает меня, но я не вижу в его глазах омерзения. И осуждения.
И ненавистного сочувствия.
— Что ты вообще здесь делаешь? — Я сдаюсь и расслабляю плечи.
— У меня тут, недалеко, бабушка… — поясняет он буднично, и до меня доходит: парень ничего не знает обо мне, поэтому не собирается осуждать или жалеть. Ему просто пофиг.
Странное облегчение растекается по телу, я смотрю в глаза напротив — синие, словно небо. Завораживающие и пугающие настолько, что приходится отвести взгляд.
— Не подходи близко! — Предостерегающе поднимаю руку, и парень кивает:
— Окей. — И садится на траву.
* * *5
Новый знакомый устраивается поудобнее, словно ему некуда спешить, открывает рот и тут же захлопывает, так и не придумав тем для разговора.
Над мутной водой звенят комары, в далеких заводях квакают лягушки, июньский день плавно перетекает в сонный вечер.
Пульс постепенно замедляется, и я окончательно обретаю контроль над ситуацией.
Подумаешь. Всего лишь посторонний парень, который решил заговорить со мной.
Странный до ужаса.
Зачем он делает это?
Я рассматриваю его — одежда вполне обычная, но что-то в облике выдает оригинальные взгляды на жизнь. Скорее всего, он бренчит на гитаре, пишет претенциозные тексты и постоянно бухает. У Паши полгруппы таких же «уникумов».
Но этот не напрягает меня — сидит напротив, блаженно улыбается своим мыслям и не достает почем зря.
— Как тебя зовут? — наконец подает голос парень.
— Влада.
— Ничего себе… — Он чересчур удивлен, но удивление не кажется наигранным. — Редкое имя.
— Папа назвал, — неожиданно выбалтываю я. — Мама на такое не способна.
Сорока улыбается и вдохновенно подхватывает:
— Моя — тоже зануда… Даже папаша смылся.
— Та же фигня. Но наш не выдержал воплей новорожденной двойни. — Мне больно так, что заходится сердце, но внезапно нарисовавшаяся перспектива выговориться манит, как освобождение, и я намеренно заговариваю о Стасе: — Мы с сестрой были двойняшками…
— А у меня никого нет… — Сорока грустнеет и умолкает, надолго уставившись в небо над другим берегом.
— Так почему ты Сорока? — прерываю обжигающую тишину, и парень отмирает:
— Э-э… Ну, так вот. Ты фильм «Ворон» смотрела?
Кажется, я что-то припоминаю и киваю:
— Да. Довольно древнее кино.
Потрясенно уставившись на меня, Сорока с обидой тянет:
— Ну… да. Но классика не стареет! — Он вдруг начинает смеяться: — Вообще-то, Сорока — моя фамилия. Но один запредельно крутой и умный чувак, мой друг и брат по имени Ник, сказал, что так нужно подкатывать к телочкам. Типа я загадочный и мрачный чел со своей историей… как в фильме.
Сорока так же внезапно перестает хохотать и признает поражение:
— Забей. Из меня хреновый ухажер. Да и… если бы я, допустим, вернулся… так же как Эрик… Я бы не стал мстить.
Солнечный луч пробивается сквозь темно-зеленую листву и падает на его лицо.
Странное чувство, словно теплое одеяло, укутывает меня. Уют. Спокойствие. Смирение.
Этот парень напоминает мне сестру — та же легкость суждений, бесхитростность и обезоруживающая искренность.
— А что с твоей сестрой? — Словно читая мои мысли, Сорока упирается ладонями в землю и слегка наклоняется ко мне.
Непроизвольно отодвигаюсь:
— Она… погибла. В конце ноября.
— Соболезную.
Он не просит подробностей, не лезет с сочувствием, не осуждает даже после того, как я произношу эту уродливую фразу вслух.
Вместо этого Сорока меняет тему:
— Что это? — Он кивает на мои изуродованные бедра и морщится: — Это ужасно.
Я дергаюсь — прикрываться уже бессмысленно. Беспомощность и стыд перекрывают кислород, но Сорока поясняет:
— Я про татуху. Она… ужасная. Что-за общипанная курица?
Он застал меня врасплох, я тут же вспыхиваю:
— Это Феникс! Просто он не закончен. Это… сестра. Оттачивала навыки. Это память о сестре.
— Не хотел бы я, чтобы обо мне помнили вот таким образом! — перебивает Сорока и хихикает, — честно, это позор для художника! Знаешь, я тоже бью татухи. И руки у меня тоже из задницы. Набил Нику корявые иероглифы на плечо. Не прощу себе, если он так и будет их носить. Кому нужна такая память? Я серьезно. Переделай!
В шоке я смотрю на него, от обиды проступают слезы, но безмятежные пронзительно синие глаза ловят мой взгляд.
В голову ударяет осознание — возможно, я что-то упускаю, разучилась видеть, а он — нет…
Но сейчас мне не больно. Не одиноко, не скучно. Не страшно.
Опускаю лицо, поспешно подавляю в себе давно забытое чувство радости и стираю улыбку, едва тронувшую губы.
— Тебе идет! — тихо замечает Сорока.
— Что?
— Улыбка!
Жар приливает к впалым, вечно бледным щекам, я задыхаюсь от оживших эмоций, породивших в душе хаос.
В ужасе хватаю трость и с огромным усилием поднимаюсь на ноги:
— Я пойду. Мне пора.
Сорока не двигается с места — так и сидит на траве, вытянув длинные ноги. Он кивает:
— Иди. Кстати, классная побрякушка.
Свободной рукой я рефлекторно прикрываю кулон, висящий на груди. Насмешек и над ним я просто не переживу.
Он — тоже память о Стасе.
Такие кулоны сестра делала на заказ, как шутил Паша, «в промышленных масштабах». Ничего из ряда вон выходящего — просто фотографии известных музыкантов или логотипы групп в капле прозрачного гель-лака.
Я ношу на тонком шнурке фото молодого Летова в черных круглых очках. Как символ — мы тоже хотели летать снаружи всех измерений. Хотели свободы, любви и вечной юности. Орали под гитару его песни в три глотки и были уверены, что сможем удержать в руках целый мир.
Над головой заходится кашлем ворона, кривые ивы стонут и роняют в воду холодные слезы. Даже здесь, в сотнях километров от города, я не в силах от себя убежать. Моя жизнь не движется вперед, она теперь тоже лишь память о Стасе…
— Я недавно был на его концерте, — сообщает Сорока, и я взвиваюсь:
— Ты прикалываешься? Недавно — это лет пятнадцать назад? Не смешно. Я не просто так нацепила его изображение. Я знаю, кто это!
В порыве злости я отворачиваюсь и ухожу. Пытаюсь идти уверенно, но слабые ноги не слушаются, по телу проходит крупная дрожь. Ситуацию усугубляет позорный инцидент — я спотыкаюсь о кочку и едва не падаю.
Быстро оглядываюсь — Сороки на берегу уже нет. Только высокая трава колышется, изнывая под напором горячего ветра.
* * *6
Ивы холодными лапами ощупывают лицо и плечи, я прорываюсь сквозь их строй, выбираюсь на открытую местность и в замешательстве замираю.