Никто не знает тебя

— А ты видела тело Лены Букер? — прохрипела она.
«Ну нет, так дела не делаются», — разгадав хитрость Виолы, подумала Гретхен и ответила вопросом на вопрос:
— А ты знаешь, кто убил твою маму?
Виола отклонилась, скрестила руки, надулась:
— Я рассказала все, что тебе надо знать.
— Но не все, о чем я тебя спрашивала.
— Можно подумать, ты мне поверила бы. Я ведь патологическая лгунья, разве нет?
Здесь Гретхен ступала на тонкий лед. Потому что и от Виолы, и от большинства людей Гретхен требовалась не только правда. Ей были нужны эмоциональные реакции. И сейчас ей хотелось посмотреть, каким именно образом Виола станет ей лгать.
— Ответ за ответ, идет? — предложила она. — По-моему, честная сделка.
Виола нахмурилась, ожидая подвоха.
— Ты первая? — уточнила она.
— Конечно.
— И ты надеешься, что я выложу тебе правду?
— Нет, не надеюсь.
Виола прикусила нижнюю губу. Если бы Гретхен указала ей, что жевание губ выдает ее неуверенность, девочка, без сомнения, тотчас избавилась бы от вредной привычки. Не в характере Виолы потакать своим слабостям. Так что Гретхен притихла, как мышь.
— Ладно, идет, — протяжно вздохнула Виола, картинно заводя глаза.
Гретхен приподняла бровь — начинай.
— Как выглядело ее тело? — выпалила девчонка не дававший ей покоя вопрос.
Гретхен вспомнила траурные тени, расползшиеся по безжизненным конечностям Лены, бледные губы, запрокинутую голову…
— Мертвее мертвого.
Продолжения не последовало, и Виола топнула ногой по линолеуму.
— Что за фигня? Либо описывай дальше, либо сделка отменяется!
— Она походила на куклу…
Гретхен услышала глухой стук — похоже, разъяренный Шонесси приложился лбом о зеркальное стекло. По его мнению, не стоило подливать масла в огонь, и без того бушующий в сердце потенциальной серийной убийцы. Но Гретхен видела то, чего не видел он: безумная стихия давно поглотила Виолу, и толика лишнего пламени уже никому не могла повредить.
— Брошенную изломанную куклу.
— А глаза у нее были открыты? — мечтательно спросила Виола, невольно подавшись вперед.
У Гретхен язык не повернулся соврать.
— Нет.
— Жаль… — Виола обмякла, уныло свесив голову. — Мне нравится смотреть им в глаза.
— Но в глаза матери ты не смотрела? — поинтересовалась Гретхен, недавно уверявшая девочку, что не считает ее убийцей.
— Иногда я смотрю на братьев, — сказала Виола, глядя в пол. Вдруг спина ее вытянулась, и Гретхен насторожилась. — На Себастиана и Майло.
— Ты смотришь им в глаза?
— Нахожу место, где кожа тоньше всего, — монотонно, словно в трансе, пробормотала Виола, — и сжимаю кожу пальцами, пока пальцы не сойдутся.
Шокировать Виола пока не умела. Воображая, что изящно колет соперника рапирой, на деле она со всей дури лупила его дубиной по голове. Признавая в девочке недюжинный ум (не каждый способен так мастерски заметать следы преступлений), Гретхен с трудом мирилась с ее дурными манерами, вульгарным языком и навязчивым желанием поразить окружающих. Впрочем, отсутствие чувства меры и такта — ахиллесова пята всех подростков.
— Зрачки мальчиков расширялись? — спросила Гретхен.
Социопатов бесполезно лупить дубинами по головам — они бесчувственны, словно бревна, и ответной реакции от них не дождешься. Виола могла вывернуться наизнанку, но Гретхен это нисколько не тронуло бы: в жизни она видела вещи и пострашнее.
Глаза девочки распахнулись.
— Ага, а потом делались маленькими-маленькими.
— Сужались, — машинально поправила ее Гретхен. — Ты скучаешь по братьям?
Наверное, тем, кто ничего не смыслит в социопатах, такой вопрос показался бы странным.
— Их всегда держали взаперти, — с невыносимой тоской произнесла Виола, и Гретхен еле сдержала улыбку.
Вот ведь артистка. Жалуется, что ей не давали мучить братишек по собственному произволу. Какая вселенская несправедливость.
— Из-за тебя? — уточнила Гретхен, и без того зная ответ. Ей просто хотелось убедиться в своей правоте.
Виола засмеялась. Обшарила глазами потолок, стены, посмотрела на Гретхен и свирепо вскинула подбородок. Неожиданно…
 
— Думай, как тебе заблагорассудится.
И это было, было!
— Объясни, что ты имеешь в виду.
Минуту, долгую минуту, взгляд Виолы бесцеремонно обшаривал лицо Гретхен.
— Мы для них — абсолютное зло, ты и я.
— Верно.
— Но если они ошибаются, а? Если абсолютное зло вовсе не мы?
Гретхен промолчала.
— Ладно, допустим, мы абсолютное зло, но мы по крайней мере не скрываем наших подлинных лиц.
Гретхен внутренне усмехнулась — уж кто-кто, а они с Виолой наловчились скрывать лица под масками. Неважно. Пусть девочка выговорится. Хотя бы и так неуклюже. Не надо сбивать ее с мысли.
— По-моему, люди, которые кичатся перед другими нравственной чистотой, намного отвратнее нас.
— Что поделать, человеческие существа — паскудное отродье, клоака с иллюзорным налетом цивилизации.
— Людям нравится причинять боль друг другу, — прошептала Виола. — Им просто не нравится признаваться, что им это по душе. Но мы с тобой, мы из другого теста.
— Дай им волю — и они разорвут друг друга в клочья, — проворчала Гретхен.
Даже в самой светлой душе есть уголок, где притаилась тьма. Но эмпатам, способным творить величайшее зло, не хватает мужества осознать это. Монстры же слеплены из иного теста.
Виола расплылась в довольной улыбке — ребячливой, яркой, пугающей. Девочка меняла личины, как дама — перчатки. И ни одно выражение ее лица не нагоняло большего страха, чем улыбка.
— Ну, доктор Уайт, ты получила ответ на вопрос о том, почему я убила маму?
«Она — это ты».
— Нет, — усмехнулась Гретхен для подслушивавшего их Шонесси и мысленно добавила: «Но от тебя, детка, я и не собиралась его получать».
 50. Рид. За одиннадцать лет до гибели Клэр… 
 
Клэр накинулась на мужа, как только они вернулись домой после ужина с четой Брентвудов:
— Вечно ты меня позоришь!
Рид усмехнулся и крепко прижал к груди Виолу. Нянечка сунула девочку ему в руки и, словно ошпаренная, выскочила из коттеджа. Рид застонал — кто знает, вернется она завтра или придется искать ей замену.
И почему все считали Виолу несносным ребенком? Она вела себя довольно пристойно и тихо. Иногда, конечно, закатывала громкие и слезливые истерики и, если вы были недостаточно осторожны, выдирала у вас здоровенную прядь волос, но что из того? Разве таковы не все карапузы? Не зря же их величают «ужасными двухлетками».
Виола захлопала незабудковыми глазками, улыбнулась, и на ее щечке округлилась и расцвела милая ямочка. Рид чмокнул ямочку и дурашливо загукал, надеясь рассмешить малютку. Виола, по своему обыкновению, не захихикала, но и не стукнула отца крошечным кулачком, что Рид воспринял как благоприятный знак.
— Ты никогда меня не слушаешь! — завопила Клэр, сбрасывая туфли.
На Виолу она даже не взглянула. Рид вздохнул и опустил дочку на пол.
— И чем я опозорил тебя на сей раз? — устало спросил он. — Своим существованием?
Виола засеменила к Клэр, раскинув ручонки и лепеча нечто невразумительное вперемешку с отчетливым «мама, мама, мама». Клэр, не опуская глаз, промчалась мимо дочери, задела ее коленом, и девочка шлепнулась на завернутую в подгузник попку.
Чистая случайность, но Рид, в душе которого никогда не угасала молчаливая ярость, пришел в бешенство и, чтобы не наделать глупостей, нагнулся и подхватил на руки горько подвывающую Виолу. Подвывающую, скорее, не от боли, а от обиды.
Клэр, даже не глянув на упавшую малышку, скрылась в кухне.
— Совсем рехнулась? — рявкнул Рид, появляясь на пороге.
Клэр успела откупорить бутылку и теперь, оглаживая круглый живот, потягивала из бокала вино. Рид нахмурился.
— Ты сегодня уже пила.
Можно подумать, она забыла!
— Ну и что? Еще один бокальчик не помешает.