Три мести Киоре 2 (СИ)

— Ты не просишь, ты приказываешь, — она так и не подняла взгляда, зато показательно звякнула о тарелку вилка. — Ты вынуждаешь меня, как тогда, в Ройшталене.
— Допустим. Но это всё ради тебя. Если не согласишься, велю не выпускать тебя из дома. Кроме того, совсем скоро бал в честь прибытия послов из хааната, а у тебя все еще нет платья. Ты теперь герцогиня, твои платья не подходят для этого статуса.
— Доран, мне кажется, ты должен был понять, насколько я ценю свободу, — она отложила вилку, вскинув на него злой, упрямый взгляд. — Платье к балу у меня будет, но я сама выберу портного и всё, что мне потребуется. Относительно моих прогулок даже не смей настаивать. В конце концов, дочь виконта Оленского спокойно гуляет в одиночестве.
— Но она всегда ездит на фамильной карете либо автомобиле. Хочешь личный автомобиль? Я могу купить его.
— Ты богаче императора? — она приподняла одну бровь, проницательно глядя ему в глаза. — Только он может содержать два автомобиля.
Слуги, принесшие перемену блюд, шли на цыпочках. Также бесшумно сменили одни тарелки другими, наполнили графины с напитками.
— Доран, услышь меня, пожалуйста, — и легкий нож разрезал пирожное точно пополам, и с него упала на тарелку крупная алая ягода, которую Ниира брезгливо сдвинула вилкой на самый край тарелки.
— Не любишь вишню? — удивился он.
— Ненавижу всё красное и бордовое, — честно ответила она.
— Что ж, платьем занимайся сама, а о твоей безопасности мы еще поговорим.
Со стороны они, наверное, выглядели семьей, чей досуг обыден и прост до зубовного скрежета. После ужина они переместились в гостиную. Доран устроился в кресле у огромного камина, а его жена лежала на шкуре почти у самого пламени и читала какую-то книгу. Тени прыгали по ее лицу, и видел Доран в ней и Киоре, и Нииру, и Лааре — сон ли это или сумасшествие, он уже не понимал. Но легкий треск пламени, его жар, давивший на грудь, тихий шелест страниц и чужое дыхание — всё это теплом проникало в душу, щемящей грустью и жалостью, что иллюзия закончится вместе с вечером. Лишь на один вечер он имеет право вообразить, что не одинок, что есть тот, кому он дорог.
Но эти чувства, смутные мысли вытолкнули заботы — служба не отпускала и дома. Указанных в записке Киоре людей отловили и допросили. Гайэ оказался игроком, принимавшим ставки по спорам, скользким типом, не раз прошедшим и через Особое управление, и через Тайный сыск. В камере его приняли с радостью и, не стесняясь стражи, тут же завели игру в кости. На Мендоро его люди нашли много информации: сын скорняка, двадцать шесть лет, бабник, подаривший рога не одному мужу, азартный игрок, неисправимый оптимист и в некотором роде гений махинаций, самородок, дошедший до всего собственным изворотливым умом. И тем страннее было, что именно он тащил труп девушки по сточной канаве. Друзья и родственники, как один, твердили, что Астор весь последний месяц был сам не свой, горел какой-то идеей и говорил, что всё изменится. Окружающие считали, что он придумал новую аферу, а оказалось, что парень влип гораздо серьезнее…
Томис Слепыш был информатором и Тайного сыска, одним из многих в квартале нищих. Узнав, что его связали с подпольной ареной черных плащей, он отпираться не стал, но сказал, что гораздо больше поведать им мог покойный Астор Мендоро… О последнем-то он и знал больше всех: парень зачастил в квартал нищих, ходил то по лавкам местных умельцев (которые исполнят любой каприз за символическую сумму), то по улицам, тиская продажных женщин… В общем, вел себя крайне подозрительно. Томис слышал, он купил оружие, взял несколько уроков стрельбы, а еще часто зависал по тавернам, всякий раз доверительно беседуя с разными людьми. О чем, Томис не знал, но пообещал выведать.
«Уничтожим арену — прекратим убийства девушек», — Доран потер переносицу и перевел взгляд на потолок. Обыски в домах дворян не дали ничего, кроме новой вспышки недовольства Тайным сыском и очередного потока жалоб на него Паоди.
— Доран! Я не могу постоянно игнорировать жалобы на тебя, ты понимаешь? — сердился император, возвышавшийся над ним на своем троне, в котором блестел изумруд Гахта. — Еще немного, и мне придется тебя наказать! Я тебя прошу, оставь в покое хотя бы три герцогские семьи, недовольство остальных не так сильно скажется на лояльности дворян ко мне!..
 
— Нам нужна истина, Ваше Величество.
— Но не такой ценой! — качнул он головой. — Стань уже хитрее, мой друг.
— Вы лучше иных были знакомы с моим характером, когда назначали меня главой Тайного сыска, — напомнил он монарху.
Паоди нахмурился, сжав руки на подлокотниках.
— И я по-прежнему желал бы видеть обещанные документы по лаборатории Соренора…
— Никаких документов нет, Доран! Не существует их!
Он удержал нейтральное выражение лица — Дорану не нравились затеянные императором игры.
— И ради безопасности империи они не появятся?
— Если их нет, то и появляться нечему, — отрезал Паоди и поднялся.
Доран так разозлился и погрузился в мысли, что очнулся от мягкого прикосновения женской руки, вернувшего его в комнату с камином:
— И зачем ты мне пульс меришь?
— Ты еще болен. Лекарь велел тебе соблюдать постельный режим неделю…
— Сейчас даже смерть не заставит меня отлучиться со службы, — неудачно пошутил он, ощущая привычную усталость, домашней кошкой опустившуюся на плечи.
— Неужели в городе всё так плохо?
— Ты ничего не слышала? Ни о туманных чудовищах, ни об убийствах девушек?
— Меня мало волновали слухи. Не до них, когда собственная судьба неизвестна.
— Сколько же тебе пришлось пережить?.. — философски спросил он и поднял девушку и усадил к себе на колени, обнял легонько, а она опустила голову ему на плечо.
— Не стоит сочувствовать. Нищие, например, живут во много раз хуже, и у них нет шанса выйти за богатого герцога, — ее улыбку он ощутил кожей на шее, и руки сами опустились на талию, сжав.
— Ты сильно похудела. Ну, теперь мои слуги позаботятся о твоем питании.
Она тихо усмехнулась и окончательно расслабилась в его руках. Прядь светлых волос скользнула на черную рубашку. Лааре стеснялась, сидела так всего лишь миг, а затем, зардевшись, сбегала в кресло напротив, считая непозволительным такое выражение чувств, когда в любой момент могли зайти слуги.
Тень воспоминаний задела ледяным крылом, сердце сжалось, но теперь это были просто воспоминания о дорогом человеке, и от них не накатывала угрюмая, осенняя тоска; не душила, не вгрызалась в него острыми зубками боль. Вспомнились Дорану глаза Мешагиль и образ покойной супруги с младенцем на руках, которая упорхнула, исчезла, освобожденная… Думать об этом стало страшно, и он спешно искал тему для разговора.
— Я ведь так не поинтересовался, как твоя нога. Она прошла? Вообще не болит?
— Совершенно! Как будто и не было годов мучений, — довольно ответили ему.
— И правда чудо, — вздохнул герцог. — Пора спать, уже поздно, — прошептал он, проведя костяшками пальцев по ее щеке.
— Ты прав, — выдохнула она, аккуратно слезая с его коленей, и зябко повела плечами, бросив странный взгляд на пламя.
Остановить? Поцеловать? Обнять? И, как будто отвечая его сомнениям, удалявшаяся фигурка качнула головой. Миг, и шорох юбок растворился в тишине особняка. Доран и сам сомневался в правильности собственных порывов. Не мог ведь он так легко разлюбить Лааре? И так легко простить обман?
— Пайн, зайди, — позвал он экономку, и она не заставила себя ждать, вошла, вытянув перед собой лампадку.
— Чего желаете, ваше сиятельство?
— Скажи, ты видела одежду моей супруги?
— Вы сами решили, ваше сиятельство, что эти тряпки недостойны герцогини, — она поджала тонкие губы, привычно опустив черные, колдовские глаза в пол.
— Не о том спрашиваю. Видела?
— Служанки, разбиравшие вещи, доложили мне, что у ее сиятельства множество нижних юбок, которые надо постоянно крахмалить. У нее несколько корсетов, застегивающихся спереди, а платья одного фасона: с длинными рукавами, непременно в пол и с воротничками, из немарких тканей. Странно это для молодой девушки, ваше сиятельство. Особенно для той, которая хотела любой ценой выйти замуж. Даже если она хромала, это не должно мешать демонстрировать руки и грудь.