Ближний Круг (СИ)

  
Князь Барятинский. Ближний Круг
   
Пролог
 
— По законам Объединенных Концернов, во славу гуманизма их Главы, мы предоставляем тебе право сказать последнее слово.
— Горите в аду, предатели.
Разбитые во время допросов губы едва шевелились. Я собрал все силы для того, чтобы выпрямиться и посмотреть в лицо представителя Концернов.
Он отчётливо скрежетнул зубами, но промолчал. Стерпел, даже не ударил.
— По законам Объединенных Концернов, во славу гуманизма их Главы, ты имеешь право на предсмертную исповедь. Концерны готовы предоставить в твое распоряжение священника любой конфессии.
— Моя вера — в моей душе. Священников оставьте Главе. Будет подыхать — пригодятся.
И снова представитель сумел сдержаться. Не бросился на меня — хотя побелел, как бумага. Ну, ещё бы. В том мире, где он живёт, услышать такое о Главе Концернов, даже случайно — преступление.
Объявил:
— Ты отказался от обеих милостей, предложенных тебе Концернами. Остаётся поставить последнюю точку... Встать!
Конвоиры схватили меня за плечи и подняли.
— На выход!
Зазвенели кандалы на моих руках и ногах. Меня вывели из допросной.
Обычно волокли по коридору, идти после допросов самостоятельно я не мог. Сегодня меня не пытали и даже не били. А конвоиры вместо того, чтобы идти прямо, в мою камеру, свернули направо.
В этом коридоре я ещё не был. Вдоль него выстроились гвардейцы, одетые поверх формы в штурмовую защиту.
— Понимаешь, что это означает? — прошипел мне в спину представитель.
Что ж, намёк — прозрачней некуда. Меня ведут не в камеру. На расстрел.
Я переоценил Концерны. Думал, что после объявления приговора в запасе у меня будут ещё минимум сутки.
— Понимаю. Ваш Глава боится меня даже полуживого. Даже безоружного, скованного по рукам и ногам. — Я обвел взглядом гвардейцев. Проговорил: — Запомните этот день, парни! Я жил для того, чтобы освободить вас от гнёта Концернов. Я сражался за то, чтобы очистить мир от лжи и предательства! Глава, которому вы так верите — жалкий трус. Ничтожество, трясущееся за свою шкуру. Помните: меня нельзя убить! Я воспитал себе достойную смену.
— Заткните его! — рявкнул на конвоиров очнувшийся представитель.
На меня поспешно набросились с кляпом. Так и вели до конца коридора — который закончился бронированной дверью.
Представитель вынул из кармана рацию. Руки у него дрожали.
— Приём. Докладывает второй. Мы заткнули ему пасть, чтобы не морочил гвардейцам головы. Кляп вынимать, или так и вести?
— Никаких кляпов! — рявкнули в ответ. — Рехнулся? Казнь будут показывать в прямом эфире!
— То, что он говорит, показывать не стоит.
— Ничего, в эфир пойдёт только картинка. Без звука. Выводи.
— Есть.
Представитель приказал конвоирам открыть дверь. Я на мгновение зажмурился от яркого света.
Открыв глаза, увидел внутренний двор-колодец. Глухие стены с четырёх сторон и ослепительно голубое небо над ними. Ясное и чистое, без единого облачка. По нынешним временам редкость — такое небо. Как будто сама судьба решила показать мне его напоследок.
Во дворе выстроился ещё десяток гвардейцев.
— Вперёд, — меня подтолкнули в спину.
Я увидел зависший над двором дрон. И, не удержавшись, расхохотался.
Поднял голову к нему, проговорил:
— Я знал, что ты меня боишься... Глава. — Сплюнул под ноги. — Но не думал, что в своей трусости дойдёшь до показательного расстрела. Каждый человек в Концернах должен увидеть, как меня убивают, верно? Убедиться в том, что я мёртв? До чего же это смешно! — Мои слова раздавались в колодце двора громко и отчётливо, гулким эхом отражались от стен. — Разве твои холуи не говорили тебе, что я бессмертен — как бессмертна сама справедливость?! Что меня невозможно убить?!
— Заткнись! — рявкнул представитель.
Конвоиры потащили меня к дальней стене.
Представитель пытался руководить расстрельной командой, выстроить гвардейцев в ряд. Но все они слышали мои слова. Каждый из них знал, кто я такой. В Концернах не было ни одного человека, от малых детей до глубоких стариков, который не знал бы меня в лицо.
 
— На вас я не в обиде, парни, — обводя глазами мятущуюся толпу, проговорил я. — Вам ведь словом не обмолвились о том, кого придется расстреливать. Так?
Гвардейцы смотрели на меня. Со страхом. С изумлением. С восхищением.
Легенда Сопротивления. Его душа и воля. Неукротимый, несокрушимый, неубиваемый Капитан Чейн.
— Винтовки — на прицел! — взвизгнул представитель.
Гвардейцы подчинялись неохотно. Отворачивались, переглядывались.
— Я жил для того, чтобы освободить таких, как вы, — обращаясь к гвардейцам, продолжил я.
— На прицел!!! — рявкнул представитель.
Гвардейцы вразнобой подняли винтовки.
— Огонь!
Грохот выстрелов.
Стреляли не все, даже не половина из десятка. Кто-то палил в небо, парень, стоявший ближе всех ко мне, бросил винтовку и рухнул на колени. Одна пуля ударила меня в плечо, ещё одна — в голень. Нога подкосилась, но я сумел устоять.
— Я не стану в него стрелять! — закричал гвардеец, упавший на колени. — Не стану!
Представитель ударил парня каблуком в затылок, тот упал.
— Кого ты сюда привёл? — бросил представителю я. — Зелёных новобранцев? Других — побоялся? Глава опасается бунта?
— Заткнись! Огонь!
Снова выстрелы. Снова вразнобой, и гораздо жиже, чем были. Стреляют кто куда, винтовки бросили ещё двое гвардейцев.
Представитель заметался по двору. Заорал, брызгая слюной. Выхватил винтовку у того парня, который упал, грозя расстрелом теперь уже команде.
А у меня онемела нога, из плеча хлестала кровь. Артерия задета... Пора заканчивать этот балаган. Помощь прийти не успеет, это ясно. Скованным я много не навоюю — даже при той панике, которая поднялась. А барахтаться в пыли, под ногами у Концернов — не по мне. Если уж умирать, я намерен умереть стоя.
— Смелее, парни, — подбодрил гвардейцев я. — Ты, — бросил ближайшему. — Выровнять ствол! Приклад — к плечу, крепче! Вот так. Прицел! А теперь — ого...
Представитель не позволил мне и дальше командовать собственным расстрелом. Достаточно было того, что уже ушло в прямой эфир.
— Огонь!!! — перекрикивая меня, завизжал он.
И в ту же секунду раздался взрыв. Такой силы, что я на какое-то время оглох и перестал слышать звуки — как те прилипшие к экранам зрители, что смотрели прямую трансляцию. Но, как и они, я видел стену, разлетевшуюся вдребезги.
Хаос. Выстрелы вспыхивают и тают, как окурки. Та сила, что ворвалась во внутренний двор тюрьмы, была слишком невероятно огромной для расстрельной команды, чьё предназначение — убийство одного безоружного. А сквозь стену для начала вломился бронетранспортёр.
У меня получилось. Несмотря ни на что. Показательный расстрел Капитана Чейна стал последней каплей. Против Концернов поднялись собственные войска.
— Капитан!
Первым с бронетранспортёра спрыгнул мой ближайший соратник. Одет, как и гвардейцы, в штурмовую защиту, единственное отличие — лента Сопротивления. Такая же лента привязана к прикладу автомата.
Два точных выстрела — мои конвоиры убиты. Ещё один выстрел — разбиты наручники.
— Капитан!
Из плеча хлещет кровь, но автомат, переданный бойцом — уже у меня в руках.
— Победа, парни! — крикнул я. Поднял автомат. Лента развевалась на нём, как знамя. — Ваш Капитан — с вами!
Мои бойцы отозвались дружным рёвом. А сам я выискивал глазами представителя Концернов.
В момент, когда нашёл его, было поздно. Представитель, в отличие от гвардейцев, не бросил винтовку. И не промахнулся.
* * *
Если бы меня спросили, где нахожусь, я не смог бы ответить.
Бесконечная тьма вокруг — и ярко освещённый квадрат внутреннего двора, на который я смотрел как будто сверху.
У расстрельной стены лежал мёртвый мужчина в окровавленной полевой форме.