Позывной «Хоттабыч» 4 (СИ)
— Ё….й п…ц! — Меня вновь прорвало, едва не до «кровавой пелены» в глазах. Я даже зарычал от охватившей меня ярости — никому не позволю так издеваться над бедным дитем.
— Хоттабыч! — Мгновенно среагировал на мое состояние командир, хлестанув мне по мозгам «седативным» потоком Ментальной Силы. — Не смей!
— Я в норме, командир! — Это он вовремя успел: меня словно холодным душем окатило и бешенная ярость куда-то испарилась, оставив на душе гнетущий осадок.
— Дедушка, — неожиданно кто-то произнес по-русски тонким и слабым голоском, — а вы, правда, тот самый?
Пока я обуздывал с помощью командира очередной «приступ», девчушка успела добежать до забора, возле которого и стоял наш драндулет. Она забралась на деревянный прогон, так что её обритая голова теперь торчала над забором. Я вновь ужаснулся её изможденному и грязному виду, синякам и едва не прорывающим кожу ключицам. Да у гребаного барона фон Эрлингера зомби лучше выглядят, чем она! В моей душе вновь всколыхнулась ярость, но в этот раз я сам сумел с ней совладать без помощи командира.
— Кто «тот самый», внучка? — сипло произнес я, с трудом продавливая стоящий в горле ком и проведя ладонью по колючей «прическе» ребенка.
— Ну… тот… добрый волшебник-джинн… старик Хоттабыч? — с затаенной надеждой произнесла девчушка. — Я еще дома книжку читала… Ведь вы же он? Правда, дедушка?
— Он самый, красавица… — Горло совсем сжало стальными тисками, а в носу и глазах нещадно «защипало». Ну, а что вы мне прикажете ей сказать? — Старик Хоттабыч…
— Ой, красавица! Скажете тоже, дедушка! — Глаза девчушки после моих слов просто преобразились — засверкали, как два маленьких солнца. — Это два года тому назад, когда мне исполнилось двенадцать лет я, может и была красавицей, — неожиданно произнесла она, погружаясь в счастливые воспоминания. — Какие хорошие были мои именины! В тот день мне папа сказал: «Расти, доченька, на радость всем, большой и красивой!» Играл патефон, подруги поздравляли меня с днем рождения, и мы пели нашу любимую пионерскую песню... А теперь, дедушка Хоттабыч, как взгляну на себя в зеркало — платье рваное, в лоскутках, номер на шее, как у преступницы, сама худая, как скелет… Какая уж тут красота?
— Бедная, ты моя, бедная… — Задействовав на мгновение свой Дар, я поднял её в воздух и, перенеся через забор, принял на руки. Весила она всего-ничего — ну, как пушинка. — Вырастешь ты еще большой и красивой! Прямо, как твой папа хотел. А звать-величать тебя как? — Крепко прижав девчушку к груди, спросил я её.
— Катя Сусанина [2], — вцепившись в меня дрожащими ручонками, произнесла она. — Я рабыня немецкого барона, работаю у немца Шарлэна прачкой, стираю белье, мою полы. Работаю очень много, а кушаю два раза в день в корыте с Розой и Кларой — так зовут хозяйских свиней. Вон они, — она указала рукой на двух здоровенных свиноматок, что громко чавкали, забравшись с ногами в корыто. — Так приказал барон…
— Хоттабыч… — Командир положил руку мне на плечо, заметив, как задергалось в нервном тике моё лицо.
— «Русс была и будет свинья», — сказал барон», — продолжила доверительно рассказывать мне девчушка, дрожа уже всем телом. — А я очень боюсь Клары. Это большая и жадная свинья. Она мне один раз чуть не откусила палец, когда я из корыта доставала картошку. Живу я в дровяном сарае: в дом мне входить нельзя. Один раз горничная — полька Юзефа дала мне кусочек хлеба, а хозяйка увидела и долго била Юзефу плеткой по голове и спине. Два раза я убегала от хозяев, но меня находил ихний дворник. Тогда сам барон срывал с меня платье и бил ногами. Я теряла сознание. Потом на меня выливали ведро воды и бросали в подвал…
После такого рассказа я уже с трудом мог себя контролировать, но стоявший рядом командир каким-то способом помогал мне не соскользнуть в «боевое безумие». Иначе бы вся Германия сейчас перестала б существовать…
— Хорошо, что ты вовремя пришел, дедушка Хоттабыч! — Катя на секунду оторвалась от меня и провела рукой по моей длинной седой бороде. — А то я уже решила, что только смерть спасет меня от жестокого битья. Не хочу больше мучиться рабыней у проклятых, жестоких немцев, не давших мне жить!
— Все будет хорошо, внучка, я больше не дам тебя в обиду никому! — от души, исходящей кровавыми слезами, пообещал я.
— А можно я сама? — неожиданно попросила Катя.
— Что «можно»? — не понял я её просьбы.
— Ну, как же? — удивленно произнесла она. — А трах-тибидох?
— А! Вот ты о чем? — Улыбнулся я в усы. — Давай сама…
Катя зацепила тонкими, почти прозрачными пальчиками один из волосков моей бороды.
— Давай, не бойся… — Подмигнул я ей. — Все будет хорошо!
Она вывала волосок и с серьезным выражением лица его разорвала, приговаривая:
— Трах-тибидох-тибидох!
С последним звуком я величественно взмахнул рукой, закручивая послушное моей воле пространство в «бараний рог» и рядом с нами полыхнул неземным светом открывшийся Портал.
— Тебе туда, — произнес я, указав на Магическую Дверь, — домой, в СССР…
— Ой, дедушка, спасибо вам! — Из глаз девчушки брызнули слезы и она вновь обняла меня.
Да я и сам прослезился, не смог больше сдерживаться. А товарищ оснаб попросту отвернулся, делая вид, что внимательно смотрит по сторонам. Так сказать, во избежание… Но я то знаю, что с ним на самом деле происходит…— Иди… — Я поставил Катю на землю и мягко подтолкнул её к открытому Порталу. — Там тебе помогут…
Она несмело шагнула к светящемуся кругу, замерла «у черты».
— Спасибо, дедушка… — почти беззвучно произнесла она, глотая слезы и размазывая их грязной рукой по лицу.
— Иди, внучка! — Махнул я ей рукой на прощание. — Увидишь там Владимира Никитича, передай ему привет от старика Хоттабыча. Он поймет…
Девчушка тоже махнула рукой и исчезла в ярком свете Портала.
— Пусть у тебя дальше все сложиться хорошо, внучка… — тоже шмыгая носом и глотая соленые слезы, тихо произнес я. — А уж мы здесь постараемся…
[2] Описанная сцена не была взята «с потолка», она была написана под воздействием письма пятнадцатилетней девушки Кати Сусаниной, найденного после освобождения Советской Армией белорусского города Лиозно в 1944 году в разрушенной печной кладке одного из домов. Ниже письмо приводится полностью. Такое забывать нельзя…
«Надпись на конверте: "Действующая армия. Полевая почта №... Сусанину Петру". На другой стороне карандашом написаны слова: "Дорогие дяденька или тетенька, кто найдет это спрятанное от немцев письмо, умоляю вас, опустите сразу в почтовый ящик. Мой труп уже будет висеть на веревке".
Март, 12, Лиозно, 1943 год.
Дорогой, добрый папенька! Пишу я тебе письмо из немецкой неволи. Когда ты, папенька, будешь читать это письмо, меня в живых не будет. И моя просьба к тебе, отец: покарай немецких кровопийц. Это завещание твоей умирающей дочери. Несколько слов о матери. Когда вернешься, маму не ищи. Ее расстреляли немцы. Когда допытывались о тебе, офицер бил ее плеткой по лицу. Мама не стерпела и гордо сказала: "Вы не запугаете меня битьем. Я уверена, что муж вернется назад и вышвырнет вас, подлых захватчиков, отсюда вон". И офицер выстрелил маме в рот... Папенька, мне сегодня исполнилось 15 лет, и если бы сейчас ты, встретил меня, то не узнал бы свою дочь. Я стала очень худенькая, мои глаза ввалились, косички мне остригли наголо, руки высохли, похожи на грабли. Когда я кашляю, изо рта идет кровь — у меня отбили легкие. А помнишь, папа, два года тому назад, когда мне исполнилось 13-ть лет? Какие хорошие были мои именины! Ты мне, папа, тогда сказал: "Расти, доченька, на радость большой!" Играл патефон, подруги поздравляли меня с днем рождения, и мы пели нашу любимую пионерскую песню... А теперь, папа, как взгляну на себя в зеркало — платье рваное, в лоскутках, номер на шее, как у преступницы, сама худая, как скелет, и соленые слезы текут из глаз. Что толку, что мне исполнилось 15 лет. Я никому не нужна. Здесь многие люди никому не нужны. Бродят голодные, затравленные овчарками. Каждый день их уводят и убивают. Да, папа, и я рабыня немецкого барона, работаю у немца Шарлэна прачкой, стираю белье, мою полы. Работаю очень много, а кушаю два раза в день в корыте с "Розой" и "Кларой" — так зовут хозяйских свиней. Так приказал барон. "Русс была и будет свинья", — сказал он. Я очень боюсь "Клары". Это большая и жадная свинья. Она мне один раз чуть не откусила палец, когда я из корыта доставала картошку. Живу я в дровяном сарае: в колшату мне входить нельзя. Один раз горничная полька Юзефа дала мне кусочек хлеба, а хозяйка увидела и долго била Юзефу плеткой по голове и спине. Два раза я убегала от хозяев, но меня находил ихний дворник. Тогда сам барон срывал с меня платье и бил ногами. Я теряла сознание. Потом на меня выливали ведро воды и бросали в подвал. Сегодня я узнала новость: Юзефа сказала, что господа уезжают в Германию с большой партией невольников и невольниц с Витебщины. Теперь они берут и меня с собою. Нет, я не поеду в эту трижды всеми проклятую Германию! Я решила лучше умереть на родной сторонушке, чем быть втоптанной в проклятую немецкую землю. Только смерть спасет меня от жестокого битья. Не хочу больше мучиться рабыней у проклятых, жестоких немцев, не давших мне жить!Завещаю, папа: отомсти за маму и за меня. Прощай, добрый папенька, ухожу умирать. Твоя дочь Катя Сусанина... Мое сердце верит: письмо дойдет».