Ненависть и ничего, кроме любви (СИ)

Ох, наверное, папа в большом шоке, он перестал даже моргать.
— Я допускаю, — тем временем продолжает доктор, — что вес будет чуть выше, когда мы восстановим уровень жидкости, водно-солевой баланс и все остальное. Но сколько там может прибавиться? Три килограмма? В этом случае анорексия ставится под вопрос, но, и это очень большое «но» — расстройство пищевого поведения тут налицо.
Доктор замолкает, давая нам возможность переварить информацию. Кто из девушек не слышал о РПП? Это главный аргумент в любом споре о еде и весе, но одно дело, знать, что существует такой диагноз, а другое, услышать, что этот самый диагноз ставят мне. Но при чем тут РПП? Какое вообще это ко мне имеет отношение? Я всего лишь хотела скинуть набранные пару килограммов и только-то! А кто не сидит на диетах? Кто не хочет похудеть? И что делать, если отражение в зеркале выглядит, как бегемот?
— В таких случаях, прежде чем начинать лечение, я спрашиваю у пациентов: вы осознаете свое положение? Вы осознаете, что оно критическое?
— Оно вовсе не критическое! — фыркаю я, — всего лишь перебрала с мочегонным — с кем не бывает?
— Вера, тот факт, что Вы отрицаете наличие проблемы, говорит о том, что она у Вас есть. Но для того, чтобы бороться с тем, что мы имеем, Вам нужно эту проблему осознать. Мы Вас тут, конечно, откачаем, прокапаем, восстановим водно-солевой баланс, накормим, — доктор делает особое ударение на этом слове, — но, когда Вы вернетесь домой, Вы должны будете продолжать питаться. Иначе, если Вы будете голодать, глотать мочегонные, все наши усилия будут напрасны.
— Вы хотите, чтобы я поправилась?
— Именно, при чем и в одном и в другом смысле!
— А я толстеть не хочу! Вы не понимаете какого это — быть толстой с детства! Когда все одноклассники тычут пальцем в спину!
— Вера, хватит, не спорь! — прерывает меня отошедший от шока отец.
— Вера, Вы должны понять, что сегодня стояли через дверь с апостолом Петром. Сердце могло бы просто остановиться от шока.
— Но ведь этого не случилось! — упрямо заявляю я.
— Непременно случиться, когда наглотаетесь мочегонного в следующий раз, — невозмутимо возражает доктор, — смотрите, Вера, я сейчас сделаю необходимые назначения, и Вас начнут лечить. Папа, снова обращаюсь к Вам, — уделяйте дочери внимание, разговаривайте, убеждайте, что нужно питаться. Только не заставляйте — это не работает. Так мы еще и булимию вызовем.
— Я сделаю все, что от меня зависит, — говорит папа, напоминая мне героев из американских фильмов. Только трагической музыки не хватает.
— Очень на это надеюсь, — кивает доктор, — ну, Вера, до вечернего обхода! — обращается он ко мне, улыбаясь с долей хитринки в глазах, прежде чем уйти.
Когда мы с папой остаемся одни, в палате повисает гнетущее молчание. Очевидно, что он хочет многое сказать, но, как обычно, не может подобрать слов.
— Пап, я уже все услышала, не пыхти, — пытаюсь пошутить я.
— Ох, Вера, что же ты делаешь, — отвечает он устало и усаживается на соседнюю кровать, — я так и знал, что этим все кончится.
— Мне не настолько хорошо, чтобы начинать меня отчитывать, — бурчу я недовольно.
— Ты хотя бы понимаешь, что могло случиться? Ты же вроде бы взрослая девушка, умная, рассудительная. Скажи мне как ты можешь совершать такие глупые поступки?
— Я устала! Хочу спать! — откликаюсь я довольно грубо.
Что значит «глупый поступок»? Он вовсе не глупый, он спонтанный и отчаянный — это разные понятия. Да, признаю, переборщила, но ставить мне диагнозы только потому, что я единожды ошиблась, по крайней мере, не справедливо. В конце концов я почти всю свою жизнь слежу за фигурой, и до сегодняшнего дня все было в порядке.
— Ладно, — сдается папа, — мне нужно вернуться на работу, чтобы сдать отчет, а потом я привезу тебе необходимые вещи. Напиши мне сообщение, что нужно взять.
Даже не отвечаю, только киваю и закрываю глаза. Чувствую себя так паршиво, что, кажется, уже никогда не встану с этой койки. Вот черт, а что же с оставшимся экзаменом? Открываю глаза, чтобы найти свою сумку, но искать не приходится — она лежит на соседней кровати, но встать и сделать пару шагов кажется непосильной задачей, словно в тот момент, когда я легка на больничную кровать, из меня автоматически все соки высосали.
 
На счастье, в палату заходит медсестра и везет за собой медицинский штатив с капельницей. Его колесики, пересекая каждый новый стык, издают жуткий звон, отдающийся эхом в моих ушах.
— Добрый день, — улыбается девушка. Или женщина — по ее лицу трудно определить возраст, — ложимся поудобнее на спинку, будем ставить капельницу. Из вещей с собой есть что-то?
— Папа вечером привезет.
— В этом не пойдет лежать, — кивает она на мои свитер и джинсы. Сейчас принесу распашонку.
— А не могли бы Вы мне передать сумку? — успеваю попросить я, пока бойкая девушка не выскочила из палаты.
Она выполняет мою просьбу. Нахожу телефон и пишу сообщение Ирке: «Попала в больницу. Видимо, надолго. Скорее всего пропущу экзамен, и не знаю, что с этим делать. Не могла бы ты в деканате узнать порядок моих действий в такой ситуации?». Перечитываю сообщение, решаю, что оно слишком сухое, добавляю к нему «привет» вначале, «огромное спасибо» в конце и отправляю.
На удивление, звонок поступает меньше, чем через минуту. Ну неужели нельзя написать? Ведь не зря же я сообщением отправила.
— Привет, Ир, — нехотя отвечаю на звонок.
— Что с тобой случилось? Какая больница? Ты в порядке? Хотя в каком порядке, ты же в больнице! — тарахтит она, а мне настолько лень говорить, что я и не пытаюсь ей ответить.
Возвращается медсестра и протягивает мне нечто, напоминающее цветастый халат, в которых бабушки летом по улице ходят.
— Пока это надень.
— Ир, мне сейчас будут ставить капельницу, — прерываю я, все еще говорящую подругу, — я в первой больнице, в терапии, жива и все со мной нормально. Узнай то, что просила, ладно?
— Ага, — слышу я ее ответ и отключаюсь.
Медсестра тактично отворачивается и производит какие-то манипуляции с капельницей, а я в это время меняю свою одежду на пенсионерскую. По правде сказать, когда сняла душный свитер, даже дышать стало легче, будто с груди камень убрали. Свои вещи складываю на тумбочку, укладываюсь под одеяло на спину и уже предвкушаю свой сон.
— В туалет не нужно?
— Нет, — после мочегонного мне еще долго не будет нужно в туалет.
— Давай ка подстелем вот это, — говорит девушка и протягивает мне одноразовую пеленку, — на всякий случай. Капельница большая, — добавляет она, без слов угадывая мой немой вопрос.
Приходится согласиться, хотя от этого действия чувствую себя еще более старой и немощной. Отдать должное медсестре, вены она колит на загляденье — даже не почувствовала, когда игла кожу проткнула, лишь услышала тихое «готово».
— Руку не сгибать, капельницу побыстрее не делать! Лежи, отдыхай.
— Спасибо, — несутся мои слова ей в спину.
Закрываю глаза и даже не замечаю, как проваливаюсь в сон. Понимаю, что спала, лишь когда открываю глаза и припоминаю сновидения: мы снова поссорились с Марком, только слова его звучали куда грубее, чем тогда, а потом и мама появилась и кричала, что я ей больше не дочь. Да уж, отдохнула, называется, будто и не спала вовсе. Капельница уже заканчивается, а мне, на удивление, почти не хочется в туалет.
— Проснулась? — едва не подпрыгиваю на кровати от звонкого Иркиного голоса.
— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю подругу, удобно устроившуюся на каком-то стуле. И откуда она его взяла, ведь не было же ничего?
— Вер, ну как я могла не прийти? — удивленно тянет Ирка, — ты же ничего не объяснила. А новостью ошарашила! Я, говорит, в больнице. Ты сказала в первой, в терапии. Ну я и…
— Ладно, поняла, — прерываю я, прежде чем ее занесет.
— Ты не сказала, что случилось, и я не знала, что тебе принести. Но решила, что бананы в любом случае можно. Там же эндорфины и все такое…