Как мы нашли тебя (ЛП)

Чертежник черпал вдохновение из супрематического влияния старой советской архитектуры — он совершил плагиат, взяв рисунок из интернета и немного его изменив. Результатом стало близкое к современному здание в бруталистическом стиле с экспрессионистским наклоном. Консервативные южноафриканцы в лучшем случае были озадачены, а в худшем случае ими завладела невыразимая ярость. Несмотря на коррупционное происхождение, Кеке нравилось это здание.
— Я была тут в девятнадцатом году, когда они перерезали ленточку. Освещала эту историю. Тогда лилось много критики.
Они взбираются вверх по бетонным ступеням.
— Я помню. Архитектор. Какая-то грязная сделка.
— Не только.
Лишь сама идея, чтобы организовать исправительные трудовые лагеря, напрягла многих. АНК протестировала их в различных провинциях, отправляя осужденных из переполненных тюрем жить и работать в подземных шахтах с платиной и вертикальных фермах по выращиванию конопли, и поняла, что это отлично работает. Преступники осваивали навыки и получали зарплату, с которой платили за еду и кров, плюс были обязательные схемы сохранения сбережений. Через несколько лет осужденные, вместо того чтобы тратить деньги налогоплательщиков, приносили прибыль правительству Южной Африки.
У правозащитных организаций и международной прессы был прямо праздник. Они утверждали, что Южная Африка прибегла к своим привычным ужасающим методам, и обвинили президента в углублении пропаганды неоапартеида. Колонии, особенно самых опасных преступников, крайне не одобряли. Возмущение длилось недолго. У Европы возникли свои проблемы с беженцами, Китай больше всего инвестировал средства в космическую добычу, а Америка вела биовойну с Россией, так что после нескольких злых заголовков возмущенные и журналисты занялись другими делами.
Они приближаются ко входу в здание, где на страже стоят охранники в полном обмундировании. Маски с приборами ночного видения на все лицо, дубинки, тазеры. Кевларовая кожа покрыта экзафлопсными элементами (прим.: суперкомпьютеры на легких и тяжелых суперскалярных процессорных ядрах), ни одной улыбки в поле зрения. Стеклянные двери расходятся в стороны, и охранники пропускают парочку, даже не посмотрев на них. Далее мужчина с женщиной проходят сканер, который одобрительно пикает, подтверждая, что они безоружны. А женщина, одетая в пуленепробиваемый плотно облегающий комбинезон, досматривает их. Она включает лампу, находящуюся рядом с ее головой, и также проверяет их рты.
— Вот тебе и легкое обращение, — замечает Кеке, когда они встают на ленту конвейера, ведущую к резиденции осужденных. Их сопровождают два охранника: один спереди, один сзади.
— Полагаю, им приходится принимать меры предосторожности. Они не хотят, чтобы дойные коровы вырвались на свободу.
Они минуют то, что выглядит как склад, а затем за невероятно высокой стеклянной стеной стоит амбар с рабочими в лицевых масках и защитных очках. Они заняты сборкой чего-то перед ними и не поднимают взгляда вверх. Их руки движутся, как у синхронных пловцов, ныряют и выныривают из того, что собирается. Судя по виду, это кажется чем-то вроде очень хорошо смазанной машины. Лента везет их дальше вглубь фабрики, и они минуют другие амбары с рабочими и еще большим количеством вооруженной охраны. Опрыскиватели по расписанию разбрызгивают дезинфицирующее средство, а камеры видеонаблюдения следят за продвижением ленты, горя красными огоньками.
— Представь, — еле слышно произносит Кеке, пока они едут все дальше вглубь здания, — что, если они решат не выпустить нас отсюда? Мы ни за что не сможем выбраться.
Зак изображает напуганное лицо.
Завод занимается добычей угля. Гигантские насосы выкачивают из окружающего воздуха углекислый газ и преобразуют его в полезные продукты: кирпичи, графит для карандашей, прессованный кокс, а оставшийся кислород насосы выбрасывают в атмосферу. К 2026 году они смогут упаковывать и продавать кислород. Азии его крайне не хватает. Больше всего популярностью пользуется свежий горный воздух. Он самый дорогой. Швейцария экспортирует его в больших количествах в Тайвань. Заводской кислород не имеет такой же привлекательности, так что они работают над способами исправить ситуацию. Вкладывают деньги в ароматизированный кислород, а в настоящий момент экспериментируют с запахами мороженого: Карамель/Шоколад/Мята, орехового соуса на масле, ностальгическим неополитанским, название которого звучит, как один из цветов Кейт.
 
— Ты собираешься рассказать мне, что мы здесь делаем? — спрашивает Зак.
Они получают отдельную комнату для допроса. Когда они садятся на пластиковые стулья, камеры по углам поворачиваются в их направлении. Зак собирается что-то сказать, когда охранники приводят в комнату осужденную. У нее темные круги под глазами цвета старого синяка. Меланжевый комбинезон, изобилующий штопаными заплатами, и странная стрижка. Кеке думает, что женщина должно быть сама постригла себе волосы и сама сшила себе одежду. Может быть, они все так делают.
Журналистка встает. Их всех коробит звук, который издает стул, царапающий по холодному бетонному полу. Преступница ссутулила плечи и опустила взгляд на свои скованные руки.
— Миссис Нэш, — говорит Кеке. — Спасибо, что согласились поговорить с нами.
Женщина подняла на нее взгляд. Ее глаза абсолютно безжизненны.
— Она обязана быть в этом? — спрашивает Кекелетсо охранника. — В этих наручниках? Они выглядят неудобными.
Мужчина ей не отвечает.
— Я имею в виду, она же бухгалтер, сети ради, а не главарь банды.
Наручники изготовлены по последнему слову техники и выглядят как нечто из фильма в стиле стимпанка. Разработанные так, чтобы подавать корректирующие поведение импульсы шоковой терапии или вкалывать медикаменты. В этом крыле не было бунтов с тех пор, как они перешли на эти умные медные браслеты. Менее опасные преступники носили их на одной из лодыжек. Браслеты предоставляли власть свалить с ног всех заключенных в тюрьме нажатием одной кнопки, если до такого дойдет. Паралитики — полезная штука. По тому, как выглядела Хелена Нэш, Кеке догадывается, что они используют ее наручники, чтобы вкалывать ей психотропные: стабилизаторы настроения, может быть, или успокоительные. Сет сможет определить.
— Я же сказала им, что не хочу больше видеть репортеров, — говорит она, уставившись на журналистское удостоверение Кеке.
— Знаю. Мне жаль, через что вам пришлось пройти.
— Никаких больше журналистов, я же сказала.
Она безостановочно пыталась заправить прядь волос за ухо, хоть та и не выбилась.
— Знаю, мне передали, но я здесь не поэтому. Не ради статьи.
— Ха, — произносит она. Горько улыбается. У нее пересохли губы. — Вы думаете, я глупа.
Она оседает на свой стул.
— Я верю, что вы невиновны, — говорит Кеке.
Зак чуть выпрямляет спину и наклоняется вперед.
— Никто не верит, что я невиновна, — отвечает она. — Разве вы не видели, как быстро мне вынесли приговор? У меня не было даже шанса объясниться. Объясниться толком. Они так спешили запереть меня и выбросить ключ.
— Это действительно был очень короткий судебный процесс, — замечает Кеке.
— Что вы о нем знаете? Вы были там? Были одной из кровопийц в зале суда, пришедших на запах крови?
— Нет, — отвечает Кеке. — Меня там не было. Мне известно о вашем деле лишь по тем документам, что есть на моем «Тайле».
— Лжете, — не соглашается Нэш.
— Что?
— Вы лгунья. У вас не может быть этих документов. Они сокрыты глубоко-глубоко. Все наши документы, — она обвела комнату рукой, словно тут присутствовали сотни других заключенных, а она их назначенный представитель. — Разве вы не знаете, что правительство скрывает все это дерьмо?
— Мы это знаем, — отвечает Зак.
— Мы не можем расстраивать широкую бл*дскую общественность, не так ли? — произносит она пронзительным, натянутым голосом. — Не можем позволить им узнать, что под всем хорошим скрывается много дерьма. Однажды весь город — вся страна — просто в нем утонут. Утонут в грязной лаве из дерьма, которая является нашей темной стороной.