Terra Insapiens. Дороги (СИ)

— Нормандский герцог станет королём Англии, — просветил Шута Артур.
— Это Добрый Ричард что ли?
— Нет, его внук — Вильгельм.
Они ещё долго беседовали об истории будущего, а Ева, заинтересовавшись, слушала их, открыв рот и хлопая ресницами. Слёзы на её глазах высыхали.
На следующее утро Артур зашёл к другу. Паскаль лежал в кровати с открытыми глазами. На столе валялись бинты и лекарства. Хозяин уже с утра перебинтовал и обработал раны.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Артур, подойдя к кровати.
— Как несостоявшийся покойник, — пошутил Паскаль, пытаясь улыбнуться.
— Не надо было тебе делать этого, — сказал Артур, присев на стул возле стола.
— Ой, только давай без нравоучений. Я уже наслушался их от Адама… Что ты можешь мне сказать? «Tomorrow the birds will sing… Be brave! Face life!» — улыбаясь одними губами, произнёс он слова из старого фильма.
Артур промолчал. Он оглядел комнату, где было непривычно прибрано. «Видимо, Ева постаралась», — подумал он. Посидел, глядя на бледное лицо Паскаля и слушая его неровное дыхание.
— Давай поговорим о смерти, — тихо сказал Паскаль.
Он смотрел в потолок или дальше, серьёзно и даже строго. Артур подошёл и присел на стул у кровати.
— Смерть похожа на чёрную дыру, — задумчиво говорил Паскаль. — Ты знаешь, что она засосёт тебя, разорвёт и уничтожит. Но ты не знаешь, что будет потом. Вынырнешь ли ты в каком-нибудь ином мире для новой жизни или это окончательное уничтожение без вариантов? Может быть, и вынырнут где-то в ином мире твои атомы и распылятся по газовым облакам чужого космоса. Твои атомы это не ты. И вообще они не твои, а взяты взаймы.
Он прикрыл глаза, помолчал, потом снова открыл глаза и продолжил.
— Смерть загадочна и притягательна. Жизнь не менее интересна, но её мы можем постигать, а смерть непостижима. Жизнь мы выпиваем медленно, по глотку, а смерть наваливается на нас разом, уничтожая постигаемое вместе с постигающим… Приближение смерти освещает жизнь неожиданным светом. Переоценка ценностей тем более мучительней, что уже ничего нельзя поправить… Меня удивило, что Иван Ильич у Толстого перед смертью ни разу не вспоминает о Боге, о жизни после смерти. Нет — описана именно смерть, как уничтожение… Но если смерть — уничтожение, то теряет какой-либо смысл и сама жизнь. Если человек — исчезает, значит, исчезнет и человечество. Это подкашивает под корень. Сколько трудов, надежд, мучений пережито человечеством… И — пустота. Для кого же игрался этот великий спектакль?
Он опять помолчал, всё так же строго глядя в потолок, и снова заговорил.
— Если в этом мире умирают и мучаются даже невинные дети, это может означать только одно: наша жизнь, наша смерть не имеют того значения, которое мы им придаём. Либо мы ничто, случайная искра в бесконечной пустыне мрака, либо мы несравненно больше, чем то, что считаем собой, чем то, что страдает и умирает в нас… Я не верю в ничтожество человека. Человек как невзрачная коробочка, в которой лежит драгоценный бриллиант. Брось её в огонь, она сгорит, и на пепле её, неподвластный огню, засверкает чудесный камень… Может быть, смерть и есть этот очистительный огонь, и зря мы её боимся?
Он слегка наклонил голову и посмотрел на Артура, ожидая ответа.
— Я согласен, что смерти не надо бояться. Не согласен, что к смерти надо стремиться. В конце концов, она неизбежна, и, значит, незачем к ней спешить. Человеческая жизнь и так слишком коротка.
Паскаль чуть заметно покачал головой.
— Ты рассуждаешь, как правильный человек… А я — человек неправильный… Вот Адам, хоть и злится, но лучше меня понимает… Я однажды позавидовал его «бессмертию». А он мне грустно сказал так:
— «Ценность человеческой жизни во многом определяется её конечностью. Когда человек обретёт бессмертие, его жизнь обесценится в его глазах, и смерть станет желанной, станет мечтой о заслуженном отдыхе».
— Как это не похоже на Адама! — удивился Артур. — Он всегда такой бодрый и позитивный…
— Это сложный человек, может быть, самый сложный из всех, кого я знал.
 
Пару минут они помолчали. Слышно было, как жужжит на окне проснувшаяся после зимней спячки муха.
— Я помню похороны моей бабки, — снова заговорил Паскаль. — Нет, на самих похоронах я не был, меня не взяли, я был мал, и меня оставили с соседками дома, но я помню приготовления. Как она лежала в своей кровати с растрёпанными седыми волосами и открытым ртом. Я ходил в соседней комнате, с каким-то благоговейным недоумением поглядывая сквозь дверной проём на неё, пытаясь понять, что означает — «бабушка умерла»? Мне хотелось подойти и потрогать её за руку. Я пересилил страх и сделал шаг через порог её комнаты, и тут я, потрясённый, увидел, как изо рта её вылетела муха и, зажужжав, пролетела мимо меня. Я заплакал от ужаса, побежал на кухню, к мамке, и, обняв её за ноги, закричал одно слово: «Муха! Муха! Муха!» Никто не мог понять, о чём я говорю. Но потом разобрались, и набросили бабке на голову платок, подвязав его под подбородком, чтобы закрыть рот.
— Зачем он мне это рассказывает? — думал Артур. — Ну, пусть выговорится, может, ему полегчает.
— И ещё помню одно, связанное со смертью, воспоминание из детства, — продолжал Паскаль. — Мне тогда уже было тринадцать лет. Моя дальняя родственница умерла от рака. Это был тяжёлый, мучительный, долгий уход. Но приехав на похороны и посмотрев на покойницу, я заметил в лице её умиротворение, а на губах — лёгкую прощальную улыбку. Я понял, что перед смертью боль отпустила её, и последняя улыбка была радостью от того, что смерть убивает боль.
Он закрыл глаза, но через минуту снова открыл их.
— Однажды, — продолжил вспоминать он, — по дороге в школу я увидел мёртвую кошку. Она лежала на обочине дороги, и все как-то торопливо проходили мимо, отводя взгляд. Я тоже прошёл мимо, но всё время оглядывался назад… Когда вечером возвращался из школы, её уже занесло снегом… Я тогда подумал: так и я когда-нибудь буду валяться мёртвый на дороге, и меня занесёт снегом или забросают землёй. А мир покатится дальше, как будто меня и не было… Когда-нибудь всё кончится (когда-нибудь всё кончается) и окажется, что смерть кошки, смерть человека и смерть звезды — это явления одного порядка. Равно-ничтожные и равно-трагичные.
Он закрыл глаза и, уже проваливаясь в сон, еле слышно прошептал:
— Не может быть, чтоб всё было напрасно.
Вечером Артур навестил друга с бутылкой красного вина. Паскаль полулежал на кровати, прислонившись к подушке. На стуле возле стола сидел Адам. Они о чём-то разговаривали, когда зашёл Артур.
— Ты уже забросил свою «Сокровенную Книгу»? — спросил Артур, разливая вино по кружкам. — Что-то я не вижу твоего ноутбука, — он протянул одну кружку другу.
— Отдал его Еве, — бросив на него взгляд, ответил Паскаль. — Наверно Адам прав, и я занимался ерундой.
— Боже мой, какой прогресс! — с иронией прокомментировал Адам. — Кажется, мы встали на путь выздоровления.
Паскаль сделал глоток вина и вздохнул.
— Это было смыслом моей жизни… На какой-то момент я подумал, что смыслом моей жизни может стать любовь… Но не случилось… И вот я опять потерян и не знаю — что мне делать? Куда бросить свою жизнь, куда бросить своё тело? Чем занять себя в ожидании смерти?
— Ты опять за своё? — рассердился Адам. — Давай без соплей и нытья… У многих людей реальные проблемы, и они не хнычут. А ты — молодой, здоровый…
Паскаль посмотрел на Адама, потом на Артура. Досадно качнув головой, выпил кружку до дна, отдал её Артуру и лёг на кровать, положив голову на подушку.
— Ещё? — поднял бутылку Артур.
— Нет, хватит.
Артур пригубил вино и сел на кровать рядом с другом.
— Здравый смысл подсказывает нам… — начал он своё рассуждение, но Паскаль прервал его на полуслове.
— «Здравый смысл — это набор предрассудков, которые накапливаются у человека к восемнадцати годам». Это сказал не я, это сказал Эйнштейн.
Он отвернулся к стене, явно не желая продолжать разговор.