Невольница: его проклятие (СИ)
— Как должностное лицо, госпожа. Наследное дело касается и его, как официального попечителя. Частных лиц к нему не пускают. Даже родственников.
Я опустила голову. Сразу после убийства де Во сам вызвал гвардию и сам во всем признался. Это было достойно. Сначала он провел сутки в имперской тюрьме, а позже был отпущен под домашний арест. На время суда и следствия. Все вылилось в грандиозный скандал и неизвестно, когда закончится. Я сделала все, что смогла. Было ли мне все равно — уже нет. Я боялась даже представить, что было бы, если бы я осталась женой Ларисса. Он бы меня уничтожил. Я хотела, чтобы де Во оправдали. Я два раза выезжала давать показания. В первый раз к следователям по делу, второй — в суд. Там я и видела Адриана в последний раз. Он все время смотрел на меня.
— Что хочет его сиятельство, господин Бар?
Нотариус пододвинул ко мне формуляр:
— Его сиятельство хочет, чтобы вы продали ему дом. Полагаю, вы понимаете, о каком доме идет речь?
Я кивнула.
— Его сиятельство предлагает вам двести пятьдесят тысяч геллеров.
— Я согласна, господин Бар, — я вытянула руку над столом, ожидая, когда он выудит нужный формуляр. — Но, кажется, он стоит двести.
Бар кивнул:
— Все правильно, но пятьдесят тысяч покрывают процент займа и процент по сделке. Его сиятельство берет эти суммы на себя.
Я кивнула и прижала палец к подставленному формуляру:
— Господин Бар, могу я поручить вам продажу моей имперской недвижимости? За соответствующий процент, разумеется.
Он расплылся в улыбке:
— Конечно, госпожа. Только, разве вы собираетесь уезжать?
— Да, господин Бар. Я возвращаюсь домой.
Он повел бровями но ничего не сказал, вернулся к документам.
Когда нотариус, наконец, ушел, я посмотрела на часы: через два часа отбывает корабль. Я все еще не верила, что уезжаю. Из всего багажа со мной была лишь папка с документами и карта с электронными геллерами. Та самая, которую тогда дал де Во.
Я посмотрела на улицу, вглядываясь напоследок в блестящую толчею транспорта — дома я такого уже не увижу. Захочу ли я вернуться сюда — кто знает. Сейчас я скажу, что нет, но не могу поручиться с такой же уверенностью за будущее.
* * *
Я смотрела в огромное панорамное окно иллюминатора и наблюдала, как уменьшается бежево-коричневый шар в ярких зеленых пятнах — Сердце Империи. Я все еще не верила, что это не сон, казалось, стоит закрыть глаза, и я окажусь где угодно, только не на борту роскошного корабля. Я прижалась щекой к холодному стеклу, как ребенок, вглядывалась в звездную черноту космоса. Что-то осталось недосказанным. Я бы хотела проститься с де Во, но это оказалось невозможно. Может, и к лучшему. Я боялась принять неправильное, невозможное решение. А он… если бы он только узнал о моей маленькой тайне — никогда бы уже не отпустил.
Эпилог
— Госпожа де Во! Госпожа де Во! — Камилла вбежала в мой кабинет, утираясь рукавом джеллабы. — Там новая девушка, в пустыне нашли, пока не успела слишком далеко зайти.
Я поднялась порывисто, без лишних вопросов. То, что успели перехватить — уже хорошо, но скорее всего, предстоит очень много работы. Они попадали ко мне по-разному. Кто-то, кто посмелее, или же, наоборот, послабее, приходил сам. Благо, они теперь точно знали куда идти. Кто-то упорствовал и пытался решить проблему по-старинке. Известно как: свести счеты с жизнью или дождаться родов и отнести ребенка в пустыню. К счастью, теперь не все эти несчастные дети погибали в раскаленном песке. Многих анонимно приносили в мой приют.
«Вилма». Я назвала его «Вилма». Здесь просто не могло быть другого названия.
Мы вышли в приемную на первом этаже. Лора уже забрала мальчика и передала нянечкам, чтобы помыть и переодеть, а несчастная мать сидела на краю кушетки, уронив светловолосую голову на тонкие смуглые руки, торчащие из широких рукавов джеллабы. Она не плакала, просто сидела, закаменев. Даже не шевельнулась, когда я подошла и села рядом. Она уже отрешилась от всего.
— У тебя прекрасный малыш.
Девушка молчала. Совсем молоденькая, почти ребенок. Уже знаю, она сейчас не хотела ничего слышать о ребенке, она отреклась от него, когда выходила в пустыню. Но это пройдет. Минет несколько дней, и она оживет. Впрочем… некоторым требовались недели. За полтора года существования моего приюта трое все же бросили детей. Просто ушли и не вернулись. Я их не осуждаю. Это выбор, и они имели на него право, но…
Я в страшном сне не могла представить, что оставляю сына.
Я легко погладила девушку по спине:
— Как тебя зовут?
— Сирин, — прозвучало едва слышно, глухо, будто горло намертво пересохло.
— Поживи у нас, Сирин. Тебя здесь никто не осудит. И никто не обидит.
Я не лучший психолог, увы. Лора справляется гораздо убедительнее, особенно теперь, когда очень заметно ждала первенца. Она перестала хватать звезды с неба и вышла за местного. Говорит, что счастлива. А кто, впрямь, счастлив — тетушка Джен, ее мама.
Сирин, наконец, подняла голову, посмотрела на меня пустыми глазами:
— Спасибо, госпожа, — формальность, в ней нет благодарности, но это уже не молчание. Это уже брешь.
Госпожа… Я смирилась — просто пришлось. Я для них теперь высокородная имперка, инородное тело. Сначала я настаивала, чтобы меня называли по имени, но потом поняла, что они чувствуют себя неловко — я больше не презираемая полукровка. Имя — для своих.
Я поднялась и вышла из приемной — от меня сейчас больше ничего не требовалось. Тетушка Джен справится лучше всех. А потом помогут те девочки, которые когда-то тоже были на ее месте. Они — мои самые главные помощники и главные психологи. Они и время.
Я спустилась в крытый сад — единственную бесполезную роскошь, которую позволила себе. Вернувшись, я безумно тосковала о зелени и фонтанах. Стеклянный короб с системой охлаждения обошелся в баснословную сумму, зато теперь любой желающий мог прийти и посмотреть. Увы, через стекло. Когда не было стекла, люди попросту обрывали траву и листья, которые никогда не видели, чтобы забрать с собой. Теперь зелень обрывал только Тит, за что обязательно получал по рукам. Но Титу позволялось все.
Он и теперь крепко сжимал маленькой пятерней пучок сочной зеленой травы, но только увидел меня, швырнул зелень на дорожку и побежал, едва не падая на неверных ногах, широко расставляя руки:
— Мама! Мама!
— Ты снова нарвал травку…
Я подхватила его и крепко прижала к себе, понимая, что белоснежная джеллаба теперь будет испорчена зелеными пятнами. Но разве это имеет хоть какое-то значение? Тит стоил всего, что мне довелось пережить. Каждой минуты страданий. Он — моя награда, мое счастье, мой воздух. Маленькая копия своего отца с янтарными глазами и мягкими светлыми волосами с холодным серым отливом. Я безмерно благодарна за него его отцу. Главное, чтобы сын не перенял его характер.
Он был желанным ребенком. Самым желанным. Но каждый раз, видя его в крытом саду, я отчаянно понимала, что ему здесь не место. Гнала эту мысль, заталкивала подальше, но она снова и снова буравила меня, как маленькая коварная заноза. Он истинный высокородный с ворохом привилегий и прочей имперской ерунды. Законнорожденный высокородный, потому что я — почтенная вдова. Тит не должен считаться сыном полукровки — это отвратительнее всего. Это не давало мне покоя. У него чистая кровь, и у него есть отец.
Я не уезжала из Сердца Империи — я бежала, не думая о последствиях. Потому что еще никак не могла осознать, что все закончилось. Бежала, забирая самое дорогое. Хотела разорвать любые связи, еще не понимая, что теперь ничего уже невозможно разорвать. Я осознала это только здесь, на Норбонне, глядя на нашего сына. Я не имела права лишать его отца. И не хотела. Я ежедневно следила за процессом по сводкам новостей и была рада, когда все завершилось. Адриана оправдали по всем пунктам и восстановили в должности. Я должна была сразу связаться с ним, сказать, еще до рождения Тита, но я медлила, не решалась. А потом этот шаг казался все труднее. Я трусливо оттягивала, отчаянно хотела, чтобы он пришел сам. Но он не приходил.