Невольница: его проклятие (СИ)

— Он попытается надавить на Пирама и оставить должность Великого Сенатора в императорской семье. Его разорвет, если придется слагать мантию для меня. Он мечтает передать полномочия сыну. Марий Кар слишком сильно походит на папашу — только такой заменой он останется доволен. К тому же, старший Кар имеет вес в Сенате.
— Глупости. Все изменится, как только Пирам займет трон. Октус перестанет быть братом Императора. Да и в сенате полетит порядочно голов. И уж точно, Марий Кар заметно уменьшится в весе. Жаль, не в буквальном смысле.
Я невольно улыбнулся, хоть и ситуация совсем не располагала к веселью. Марий Кар был такой же жирной красномордой бочкой, как и его папаша. В свои тридцать семь он успел совершенно облысеть и отожраться до невероятных размеров, что не мешало ему, как и папаше, пачками вышвыривать одноразовых наложниц. И если Сенатор раздаривал своих рабынь, то его сын просто продавал за бесценок в бордели, куда сам же потом и ходил. К тому же, слухи о его пристрастиях весьма будоражили воображение.
Я покачал головой:
— Октус останется дядей Императора. Это не слишком меняет положение.
— Дядья — уже не такое близкое родство. Успокойся, Адриан. Ты просто плохо спал. Как и всегда в последнее время.
Я отмахнулся, знал, куда клонит:
— Ты забываешь про герцога Тенала. Он сделает все, чтобы настроить сенат против меня, будь уверен. Тенал давно спелся с Октусом. Он не может в открытую требовать возвращения дочери, но сделает все, чтобы прижать меня, как можно сильнее. Тенал — вздорный визгливый старик. Он не успокоится. И ты это понимаешь не хуже меня.
— Ты бы на его месте тоже был оскорблен.
Раб, наконец, закончил с поясом и сапогами, и теперь расчесывал волосы. Я бы с удовольствием обошелся привычной косой, но при дворе так не принято. Тем более, высокородному. Нужно соблюдать протокол.
— Но я не на его месте, потому пекусь лишь о своем. При дворе слишком мало тех, кому можно доверять.
Ларисс опустился в кресло и закинул ногу на ногу:
— Я бы сказал иначе: тех, с кем можно быть менее осмотрительным.
Черт возьми, он прав. Единственный, кому я могу там доверять — Торн. Но кто такой Торн?! Мелкая сошка. Выскочка с Атола, так же, как и я. И если к моему высокородству не придраться — в чистоте его имперской крови принято сомневаться, что делает его в глазах двора еще менее значимым. Без поддержки при дворе не удержаться. Принц — фигура весомая, но кто знает, насколько хватит его влияния. И терпения. У мальчишки дурной нрав, и никогда не знаешь, какое именно слово придется против шерсти. Я чувствовал себя так, будто мне предстояло шагнуть в вольер с натасканными на кровь форсийскими дагами. Их много, а их челюсти способны крошить камни.
Брат внимательно смотрел, как я вдевал сапфировую серьгу. Еще длиннее и тяжелее, чем носил обычно. Непрактичный и даже опасный знак высокородства. Всем известно, как Адар Мателин едва не лишился уха, зацепившись за дверную ручку. Мочку раскроило пополам.
Ларисс стащил из вазы на столике марципан и отправил в рот, зажмурился от удовольствия:
— Когда ты вернешься?
— Не знаю, — я покачал головой. — Позже сообщу. Думаю, меня не будет несколько дней.
Я выставил раба и посмотрелся в зеркало. Сойдет — редко видел себя таким павлином. Но не это важно. У них должно резать глаза от моего высокородства.
Брат прищурился, пытливо посмотрел. Я уже знал, что он сейчас скажет, но, как же мне не хотелось отвечать!
— Ты что-то решил?
Я закурил. Дым всегда успокаивал, но, кажется, не в этот раз.
— Нет.
— Ты должен решить. Нельзя оставлять это просто так.
Он настоятельно требовал ее высечь и ждал лишь моего одобрения.
  
Глава 9
 
Я подошел к окну. Над верхушками деревьев, ставших в сумерках почти черными, пролетела серебристая стрела корвета, оставив сизую полосу конденсационного следа, которая растворялась, теряя форму. Таяла так же, как моя решимость. Ларисс хочет ее высечь, считает это единственно правильным. Я не хочу, но все еще сомневаюсь… Он намекает, что я слаб. Сказал это в глаза, когда узнал, что я не смог заклеймить ее. Я хотел. До последнего хотел. Но заглянул в ее измученное лицо и понял, что просто не смогу. И не это главное — не хочу.
 
За время, что она была в Котловане, я сходил с ума, рисуя картины, одна ужаснее другой. Я кипел, не находил себе места, потерял сон. Многократно прокручивал в голове ее возвращение и упивался мыслью, что все сделаю сам, своими руками. Но не теперь.
Я не хотел видеть осуждающий взгляд Ларисса, выдавил своему отражению в стекле:
— Я не хочу.
— Жалеешь ее?
Я опустил голову и промолчал. Прозвучало так, будто я сделал что-то постыдное. Черт возьми! Разве это то, чего надо стыдиться?
Будто пуля ударила в спину и отрикошетила от бронежилета:
— Она этого не поймет.
Я, наконец, повернулся:
— Почему?
— Примет твое милосердие за слабость.
— Пусть.
— Тогда считай, что ты ее потерял.
Ларисс счел это увесистым аргументом… Но она никогда не была моей. Я отчетливо понял это ночью, когда она так страстно целовала во мне кого-то другого. Я бы многое отдал, чтобы она так же неистово обнимала меня. Меня. Не морок бреда, не порочные желания, разбуженные седонином — ее настоящее влечение. Она никогда не была моей.
Я всегда считал, что от женщины достаточно лишь тела. Красивого податливого тела. Остальное — глупость для безнадежных романтиков. И теперь понимаю, что тела ничтожно мало.
Сигарета ходила в пальцах. Я посмотрел на Ларисса:
— Что мне надо сделать, скажи? Ты все знаешь. Ты всегда все знаешь.
Он молчал. Лишь хмурился и сильнее сцепил руки на груди.
— Что, по-твоему, нужно? Высечь ее? Отдать солдатам, чтобы живого места от нее не оставили? Скажи, что? Это ты считаешь правильным?
Ларисс пожал плечами:
— Ты сам начал с силы — теперь она не поймет другого.
— А если ты ошибаешься?
Брат посерьезнел, поджал губы, на переносице залегла глубокая складка:
— Я говорил тебе с самого начала, что стоило избавиться от нее. Зря ты ее вернул. Я же видел, как ты смотришь на нее, как мучаешься. Теперь ты одержим ею как дурной болезнью — а исцелиться можно только избавившись от болезни. Уничтожив болезнь.
— Ты не прав.
Я снова отвернулся, чтобы он не видел моего лица. Меня тоже посещали эти ужасные мысли, но я гнал их. Что если он прав? Он слишком часто бывает правым. Он всегда бывает правым.
— Ее порок — упрямство, — Ларисс будто пытался докричаться мне в спину. — Причем, вопреки всякой логике и животному инстинкту самосохранения. Даже если будет гореть от любви к тебе — не признается. Поверь.
— Почему?
Ларисс пожал плечами:
— Женщины, мать их. Никогда не узнаешь, что за безумие таится в их головах. А ты с самого начала совершил слишком много ошибок. Ты сам все испортил.
— Она хотела меня — я сам видел, я чувствовал. — Ложь. Сам понимал, что это ложь.
— Мимолетный животный инстинкт, отключающий разум. Но возвращается разум — возвращается и все остальное. Не обманывайся.
Я прислонился лбом к холодному оконному стеклу, за которым уже чернела непроглядная, как бездна ночь. Четыре луны сошлись в идеальную линию, будто нанизанные на нить разноцветные жемчужины. Равнолуние. Суеверные идиоты считают, что равнолуние будит в людях самые затаенные страсти и потакает порокам. Абрус, Тена, Сирил и Слеза пегаса. Последняя — самая маленькая, синяя, как вода. И самая коварная.
Я уткнулся лбом в стекло:
— Она все время пыталась бежать. С первой нашей встречи. Да у нее страсть к побегам! Что я должен был делать? Отправлять парламентеров? Высылать надушенные приглашения? Ходить за ней и умолять? Я имперский полковник. Высокородный. Я не могу умолять женщину!
В отражении я увидел, как Ларисс окинул меня тяжелым взглядом:
— Но уже почти готов… — прозвучало тоскливо и обреченно.